— Это поистине сатанинское искушение! — продолжал он уже спокойнее, но неукротимая сила никуда не делась из его голоса — Это грязная пародия на спасение. Они предлагают вечность без очищения. Вечность греха.
Кардинал Лопес впервые за всё время подал голос. Он говорил тихо, вкрадчиво, но каждое слово падало тяжело, словно камень в глубокий колодец.
— Именно поэтому, Ваше Святейшество, — произнёс он — Именно поэтому они и выбрали русских, схизматиков и безбожников. Они точно знали, к кому прийти с этими… дарами – последние слова он словно выплюнул.
Папа остановился и долго посмотрел на префекта. Потом очень медленно кивнул и подошёл к кардиналу Лопесу вплотную. Положил руку ему на плечо, тонкую, почти прозрачную, но в этот момент тяжёлую, словно свинец, словно в ней сейчас находилась вся тяжесть истории Церкви.
— Антонио, — произнёс Папа уже совсем другим голосом. Голос был спокойным, тихим, обычным, но в этой обыденности гремела окончательность приговора.
— Буди братьев по всему миру. Каждого, кто ещё ждёт. Каждого, в ком не угас пламень истинной веры, каждого, кто хранил готовность, дожидаясь именно такого часа. Будите все ячейки. Все, что спали со времён… ну, ты и сам знаешь. Никто не должен остаться в стороне. Я специальной энцикликой переподчиню тебе орден иезуитов, их возможности будут небесполезны.
Он медленно повернул голову сначала к кардиналу Эдуардо де ла Торре, потом к кардиналу Паоло Конти. Взгляд его был тяжёлым и ясным одновременно.
— Кардинал де ла Торре, ваша прелатура уже сегодня должна начать работу по всем своим каналам. Нам нужно каждое ухо, каждый глаз, который у нас есть в корпорациях, в правительствах, в университетах, в лабораториях и в советах директоров. Нам нужно знать не только то, что они говорят открыто, но и то, о чём шепчут между собой за закрытыми дверями. Особенно — кто начнёт склоняться, кто колеблется, и кто заранее готов продать душу за обещанное бессмертие бренного тела. Ваши сети тоньше паутины, и сейчас им предстоит стать нашими главными артериями. Мы должны быть рядом – в офисах, на заводах и в спальнях. Мы должны знать каждое слово.
Де ла Торре едва заметно наклонил голову, принимая неслыханный приказ без возражений. Никогда ранее Церковь не будила все свои сети, но и кризис, вставший перед апостольским престолом, тоже был невиданным.
Папа перевёл взгляд на кардинала Конти.
— Кардинал Конти… ваши люди пока должны ждать. Никаких резких движений, никаких видимых действий. Пусть остаются в тени, как и прежде. Но пусть будут готовы… Мы не можем сейчас позволить прямого противостояния, и… я не уверен, что сможем хоть когда-нибудь.
Конти молчал. Он сидел неподвижно, в кресле, но глаза его жили своей собственной жизнью. В них медленно разгорался огонь – необоримый фанатизм, святое убеждение человека, который внезапно понял, что вся его предыдущая жизнь была лишь долгим, терпеливым ожиданием именно этого часа. Всю жизнь кардинал непрестанно готовил себя к войне, которую никто не должен был объявлять. Он много лет возглавлял структуру, о существовании которой в Ватикане либо не слышали, либо предпочитали говорить полунамёками. Он отправлял самых чёрных людей в самые мрачные уголки мира, подписывал приказы, от которых у него самого, бывало, сжималось сердце, но никогда не позволял себе сомневаться в необходимости того, что делал. И вот теперь, в этом подземном кабинете под капеллой Паолина, он вдруг с чудовищной, кристально ледяной ясностью ощутил, ради чего жил все эти годы. Что вся его скрытая, неприглядная служба не была ошибкой или пережитком прошлого. Она была подготовкой к такому моменту, когда церковь впервые по-настоящему будет нуждаться в таком, как он. Не в его молитвах, а именно в нём, таком, какой он есть. В человеке, готовом делать то, что Церковь официально не может и не должна делать никогда… и что она всё равно вынуждена делать, когда приходит настоящая нужда.
Папа сделал короткую паузу. Пальцы его правой руки слегка дрогнули на столе, словно он всё ещё не мог до конца поверить в собственные слова.
— Я никогда… — голос Папы стал тише, почти шёпотом, — да никто из нас никогда по-настоящему не думал, что этот день вновь придёт. Что спустя века нам снова придётся поднимать из небытия то, что осталось в прошлом. Что Инквизиция вновь окажется нам необходима.
Лопес не шелохнулся. Только глаза его блеснули — коротко, как отблеск клинка в темноте.
— Инквизиция? Так открыто? — уточнил Лопес, хотя все уже знали ответ.
— Называйте как хотите, — отрезал Папа. — Хоть Крестовым Походом. Но не огнём и мечом, меч уже сломан. Теперь нам придётся быть тенями, шпионами, разведкой. Мы должны знать каждое их движение, каждое слово. Вы должны быть везде — в их лабораториях, в их советах, в их спальнях. В их сердцах, дети мои. Я свяжусь с Константинополем и Иерусалимом, у них еще оставались… возможности. Я свяжусь лично.
Папа сделал паузу, и лицо его на мгновение исказила гримаса — не гнева, а того особого, старого как сама схизма отвращения, которое даalready произносится сквозь зубы.
— А на московитскую церковь надежды нет никакой. Схизматики, всегда были покорны кесарю больше, чем Христу, и первыми возьмут под козырёк — они всегда умели путать симфонию властей с простым холопством. Тем ценнее для нас будут наши братья-униаты внутри самой этой земли — те, кого православные привыкли презрительно звать «двоеверцами» и предателями, потому что те однажды выбрали Рим, а не Москву. Горько признавать, но именно из-за упрямства и гордыни Константинополя в одиннадцатом веке мы теперь пожинаем эти плоды — раскол длиной в тысячу лет обернулся тем, что Восток достался схизме, а вместе с ней и этим… русским. Но Промысел Божий странен и неисповедим — теперь именно это наше давнее унижение станет нашим единственным окном туда, откуда более всего будет исходить угроза.
Он повернулся к де ла Торре.
— Греко-католические епархии на Украине и в Белоруссии, наши братья восточного обряда в Словакии, в Закарпатье — вот кто станет вашими первыми глазами внутри их земель. Они привыкли жить незаметно среди православных, привыкли молчать там, где нужно молчать. Пусть послужат Матери-Церкви ещё раз — тем, чем всегда служили: терпением и невидимостью.
Кардинал де ла Торре коротко наклонил голову, ничего не уточняя. Он давно научился не задавать Папе вопросов о цене того, что тот просил сделать.
Он повернулся к архиепископу О’Дэсси. Голос его стал почти отеческим — но в этой отеческой нежности сквозила сталь.
— А ты, Ричард, возвращайся в Балтимор. Улыбайся. Когда эти выступят открыто, говори, что Церковь изучает вопрос. Будете молиться на камеры. Будете благословлять тех, кто захочет этой… вечной молодости. А в темноте… будешь делать то, что мы должны делать, когда приходит Антихрист в белых одеяниях со спасением в руках. Вы будете нашими глазами и ушами.
Он обвёл взглядом всех троих кардиналов, а затем медленно повернулся к четвёртому человеку, который присоединился к ним только что, и сидевшему в полумраке, почти незаметно. Это был кардинал Джузеппе Риккарди, префект Апостольской палаты -казначей Святого Престола, человек, который уже более двадцати лет управлял огромными, непрозрачными финансовыми потоками Церкви.
— Джузеппе, — произнёс Папа — тебе предстоит самое трудное.
Риккарди поднял глаза. Его лицо, обычно спокойное и слегка сонное, сейчас было напряжено. Он уже знал, что будет сказано дальше.
— Нам потребуются огромные средства. Все средства. Миллиарды, десятки миллиардов. Изымай тихо и аккуратно, без паники на рынках и без лишних вопросов, времени у нас с избытком. Начинайте с продажи части наших активов в США и Европе — особенно тех, что связаны с недвижимостью и крупными фондами, всё, что можно реализовать без огласки и паники. Никаких крупных единовременных траншей. Разбивай на мелкие сделки. Мы не можем себе позволить, чтобы кто-то заметил, что Церковь готовится к… чему-то экстраординарному. И ради всего святого, не работай с Лафайеттом и его партнёрами. Они суть предатели рода человеческого.