— На арене? — отец усмехнулся, но в усмешке не было веселья, лишь неверие. — И много тебе там платят? Ты хочешь и на себя штраф получить?

— Достаточно, чтобы оплатить хоть десять таких штрафов.

Он покачал головой, отвернулся к окну.

— Ты рискуешь. Причём не только деньгами, но и репутацией. Если узнают…

— Не узнают, — перебил я. — И это не твоя забота. У меня в Тамбове всё схвачено.

— Не моя? Всё схвачено? — он резко повернулся. — Ты мой сын. Моя забота — чтобы ты был в безопасности. И чтобы твои делишки не отразились на семье.

Хотелось сказать о том, что его не особо волнует, как дурость Лизки отражается на нашей репутации, но промолчал. Как бы он снова не решил побить меня, как в тот день. Вот только в этот раз я не буду терпеть, пусть даже я всё так же в разы слабее его.

— Ты ведь никогда не верил в меня, не верил мне, — сказал я. — Даже сейчас, когда я решил сепарироваться, ты одной рукой поддерживаешь меня, а другой грозишь пальцем. Продолжаешь игнорировать собственную жену? Ты настолько её любишь, да? Больше, чем меня? Так в чём проблема? Я всегда знал, что не нужен здесь никому. У тебя новая семья, у Марии кристально чистый дар стужи. Для чего весь этот фарс, отец? Какой из меня наследник?

Я покачал головой, так как действительно не понимал этого человека.

— Не говори так. Ты мой сын, и это ничто не изменит.

— Не изменит, — тихо сказал я, доставая смартфон и копаясь там. — Отец, я хотел у тебя кое что спросить…

Да, извлечь образ Биркева из кристалла я не смог, но ведь есть другие способы. На сайте академии фотографии старика не было, но с моей подачи кому-то из студентов удалось добыть сносную фотографию преподавателя так, чтобы он не заметил. Вася хорошо постарался, не знаю, как он аргументировал другим, зачем ему нужно это изображение.

— Ты знаешь этого человека? — спросил я.

Отец взял телефон, всмотрелся. Его лицо изменилось — стало жёстче, напряжённее.

— Откуда у тебя это?

— Так тебе знаком этот человек?

— Я спросил первым, — его голос стал ледяным. — Откуда у тебя это?

Я выдержал его взгляд, ухмыльнувшись. Даже его выпуск маны не мог испугать меня полноценно. Но не стал напоминать, что как раз я первым вопрос задал.

— Это мой учитель, он помогает мне с татуировками. Теми самыми, которые все считали обычными.

— Они и есть обычные.

— Нет, отец, — я покачал головой.

Наконец, давление начало спадать и я смог выдохнуть, испытав облегчение.

— Я знаю, что вы с Аркадием обошли немало тату-мастеров, даже анализы образцов сдавали, но это ни к чему не привело, — нахмурился он, а я удивился. Неужели Холодов и правда утаил подобное?

Я помолчал какое-то время, обдумывая ответ.

— Татуировки действительно оказались магическими, но необычными. Вещество в них… плохо проводит ману, оно специфично. И отчасти татуировки действительно не магические… были бы. Но мне удалось найти человека, который знает и о веществе, и об узоре. Специалиста именно в этом направлении, и ты его видишь на фото.

— Татуировками? — переспросил отец, и в его голосе прозвучало нечто, чего я раньше не слышал. Страх? — Ты позволил ему… Алексей, ты хоть понимаешь, кто это?

— Нет, разумеется, затем и спрашиваю.

Отец опустился в кресло, провёл рукой по лицу. Телефон он положил на стол, и я забрал устройство.

— Рассказывай всё, с самого начала, — приказал отец строго. По всему видно, что это важно для него.

Я начал. Про скитания с Холодовым, про результаты анализов. Про Гарева, который помог найти Биркева. Про занятия, на которых старик учил меня управлять контурами, и они работали. Не забыл и про кристалл, который он дал, чтобы я запечатлевал места, важные для него. Библиотеку, вокзал, кинотеатр и много чего ещё.

Отец слушал, не перебивая, только его пальцы, сжимающие подлокотник кресла, побелели.

— А потом начались взрывы, — тихо сказал я. — Сначала — теракт на набережной. Пятеро раненых. Затем отравление в кафе — два человека в больнице. Стрельба на площади. Газ в музее.

— И везде пострадали аристократы, связанные с нами, — пробормотал отец, нахмурившись.

— Разве? — я был удивлён.

— Да, не о всех пострадавших было официально заявлено.

— Мне показалось, что страдали в первую очередь простолюдины, — заметил я, но отец не стал это комментировать.

Платон Борисович встал и подошёл к окну. Стоял долго, глядя в темноту. Наконец, заговорил. Его голос звучал глухо, будто он вспоминал что-то, что вспоминать не хотелось.

— Двадцать лет назад интересы нашего рода столкнулись с баронским родом Мглистых. Мы бились за одни и те же заказы, пытались потопить друг друга. Но это была лишь ширма. Инициаторами конфликта являлись графские рода Громовы и Хомутовы. Через нас, своих вассалов, они пытались уладить свои вопросы, не привлекая внимание столицы.

— Подожди, отец, — перебил я его, — но мы свободный род!

Отец посмотрел на меня и я чётко различил на его лице эмоцию — грусть, боль.

— Это сейчас, по результатам тех событий, — ответил он. — Тогда же Стужевы являлись вассалами Громовых. Мы до сих пор в хороших отношениях не просто так.

— Поэтому ты был против союза Марии и Виктора? — внезапное осознание поразило меня.

— Да, это была не просто личная неприязнь, — он медленно вернулся за стол. — Громовы и Хомутовы через наши семьи пытались решить свои проблемы, мы лишь стали разменной монетой. Это дела давно минувших дней, да вот только… Забыто ли то, что должно? Зачем Виктор, наследник графского рода, прицепился к дочери баронского рода Стужевых? Зачем ему это? Не месть ли за давно проигранную битву? Я не мог позволить Марии войти в ту семью. Зная их методы, зная… как они обошлись с Мглистыми…

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Благодаря той победе мы стали свободным родом. Никаких сюзеренов, обязательств. А Мглистые… они лишились всего. Их выдворили из Тулы, а потом и лишили права наследования титула. По моим данным, они обнищали окончательно. Мужчины погибли в Разломе, женщины вышли замуж за простолюдинов и дворян. Я считал, что род Мглистых давно уничтожен.

Он замолчал, и я понял, к чему он ведёт.

— А потом вижу фотографию постаревшего, но такого знакомого… брата патриарха, Дмитрий Мглистого, — сказал он.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри всё холодеет. Всё вставало на свои места, самые безумные теории обретали форму.

— Это был он, — громко сказал я с ужасом в голосе и отец озадаченно посмотрел на меня. — Он сделал мне эту татуировку из материала, проводящего и генерирующего магический огонь. Он надеялся, что эта структура выжжет во мне, ещё не инициированным подростке, любой дар стужи. Он никак не ожидал, что вместо этого будут вытянуты на первый план и усилены крохи генов моего прадеда, Андрея Жарова. Что во мне взрастёт его огненный дар, а стужа распадётся на осколки.

«И я не просто обуздаю эмоции, а сумею управлять ими. Так, как не мог прежний Алексей, погрязнув в них», — такое вслух не сказал, лишь подумал.

— Распадутся в осколки? — нахмурился отец, зацепившись за последние слова. — О чём ты?

Я сфокусировал взгляд на этом мужчине — моём отце. Его всегда так называл, с того момента, как очутился в этом мире. Я, лишённый отца в младенчестве, легко принял это, но вряд ли по-настоящему считал его таковым, иначе у меня не было бы такого отторжения от данного рода, от него самого. Хоть и называл так, он оставался для меня чужим.

— Когда я прорывался на третью звезду неофита… — медленно сказал я, взвешивая слова. — По дневникам прадеда… Я нашёл эти осколки в себе. Исковерканные, оголённые, болезненные, словно нервы. Я… я поглотил их своим огнём.

Я опустил взгляд на ладонь, которую раскрыл, и создал пламя. Белое, негреющее.

— Мой огонь качественно изменился. Он жжётся, но внутри, тепло же не испускает. Стужа нашего рода, можно сказать, продолжает жить во мне, в моём пламени.