Я молчал, переваривая услышанное. Всё было в точности так, как рассказывал Орлов. Возможно, потому она его и бортанула, чтобы отец не надумал себе лишнего и не взял её судьбу в свои благие руки. После двух неудачных договорных обручении в рамках договора с другими родами, он разрешил ей оставаться свободной и самой выбирать будущее. В его, понимании, разумеется, это была свобода выбора мужа, угодного сердцу. А вот Ольга, судя по всему, думала иначе.

— Спасибо, Ульяна, — сказал я, доставая из внутреннего кармана конверт. — Это для твоих подруг. За труды.

Она взяла конверт, не глядя, сунула в карман фартука, испачканный мукой. Имела при этом такой гордый и деловой вид, что я улыбнулся от умиления.

— Они хорошие люди, — сказала она. — Им тоже не всё равно, что в доме Ривертонских творится. Прислуга много видит, много слышит. А если знает, кому рассказать, то польза выходит.

Я смотрел на неё и думал о том, как много эта женщина для меня сделала. Не сейчас, когда я приходил к ней с поручениями и конвертами, а всю жизнь. С детства, когда она была рядом, когда тайком подсовывала пряники, когда утешала после ссор с отцом. И сейчас, когда рисковала, добывая информацию, которая могла стоить ей покоя, если бы кто-то узнал.

— Ты очень ко мне добра, детства, — сказал я, и в моём голосе прозвучало то, что я редко кому показывал — благодарность. — Я это ценю. Правда.

Я взял её руку в свою. Эта женщина была так похожа на мою мать из другого мира, что сердце снова сжалось от воспоминаний. Две жизни — там и тут — давно сплелись воедино. Даже не знаю, я Алексей или Серёжа, или что-то новое. Скорее всего, последнее.

Ульяна засмущалась, поправила фартук, отвела глаза.

— Что ты, Алексей, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я рада служить тебе. Всегда рада была. Я никогда не жалела, что ушла из рода Огорёвых вместе с твоей матушкой. Ольга Владимировна… она была прекрасной женщиной. Доброй, честной. Для неё честь и долг не пустые слова были. И ты в неё пошёл. Капризный был мальчик, но я всегда знала, что это временно. Что вырастишь. И вырос.

Я молчал. В горле стоял ком, который я не мог проглотить.

— Ты и Васе помогаешь, — продолжала она, и в её глазах блеснули слёзы. — Не обязан, а помогаешь. И бабушку его приютил, и ему образование дал, и Анечке помочь стараешься. А сам… сам под Ольгу… терпишь, унижаешься. Я знаю, Алексей. Я понимаю, что это не по доброй воле. Но ты держишься. Ты сильный. И добрый. Настоящий аристократ, каких мало осталось.

Конечно, многое было её личными додумками. Я устал повторять, что всё не так страшно, но эта женщина не могла не волноваться за меня.

— Ульяна, — я взял её за руку, чувствуя, как дрожат её пальцы. — Я не сделал ничего особенного. Ты для меня — семья. Вы все, и Валя, и Вася. Мы один род. А те, кто носит фамилию Стужевых, — они просто название. Не больше.

Она вытерла глаза кончиком платка, тепло улыбнулась, отчего мне стало хорошо на душе.

— Спасибо тебе, — сказала она. — И за слова тёплые. И за всё спасибо.

Мы вышли в кухню, где на столе уже остывал чай, и Ульяна снова принялась хлопотать, убирая всё это. Я спрашивал о текущих делах, хватает или ей всего. Не донимает ли Валя, всё же старенькая совсем. Но та только отмахивалась и уверяла, что жизнь её лучше прежнего сейчас.

И это хорошо, когда всё хорошо. Что у меня есть эта тихая гавань.

Я сам не заметил, как мысли унеслись в Москву. Отборочный этап внутри академии шёл без приключений. Такое ощущение, будто меня специально вели вперёд. Я даже с Гореловым ещё официально не встретился на арене. Но однажды эта простота должна была закончиться, и я был к этому готов.

Во время вечерней тренировки мы с Васей как раз заканчивали второй круг по залу, когда в дверях показалась знакомая фигура. Биркев стоял по стойке смирно с руками, сцепленными за спиной. Смотрел на меня безучастно, но раз явился — значит, что-то надо. Он из той категории людей, что никогда не остановится просто так поболтать, и уж тем более не зайдёт, просто проходя мимо.

Разумеется, я кивнул Васе и направился к нему.

— Выйдем на минуту, — сказал он и направился в коридор. Встал у дальнего окна, где не было дверей и возможности подслушать посторонним.

— Эдуард Александрович? — я подошёл ближе.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Это было необычно — Биркев никогда не лез за словом в карман. Всегда говорил быстро, сухо, по делу, а сейчас же он словно подбирал слова.

— Надо бы ещё снимок сделать, — сказал он наконец. — Железнодорожный вокзал, фойе.

Я нахмурился, не понимая. Какой к чёрту вокзал ещё?

— Там красивая лепнина, — он словно прочитал мой немой вопрос и вздохнул. Мне послышалась в его интонации грустные нотки, смотрел не на меня, а в окно, вдаль. — Потолки высокие, колонны. Ещё с тех времён, когда я студентом был… А потом, когда служил, часто через него ездил. Туда и обратно. Домой, на службу. Сидел и в предвкушении рассматривал всё это. Потому то место… Оно очень многое значит на меня. Наслоились воспоминания.

Он замолчал, и я не перебивал. Как-то внезапно для меня он заговорил о продолжении этих снимков. Ещё и вокзал — такое место, которое, казалось, может навевать только грусть, тем более перед отъездом.

— Я хочу, чтобы ты запечатлел его для меня, — сказал он, и в его голосе прозвучала просьба. То, что я крайне редко слышал от него, без всей этой раздражённости. — Центральное фойе. Ты же умеешь это делать.

Конечно, умел. Вот только сигнализация в библиотеке не давала мне покоя, но я будто боялся спросить о подобном, ощущая неловкость.

— Я занят, — добавил он, будто оправдываясь. — Набрал себе дополнительных занятий, ну, ты понимаешь. Времени мало, да и силы уже не те. А ты молодой. Быстро смотаешься туда и обратно.

Я хотел сказать, что понимаю, что сделаю, что не вопрос. Вот только явно не один. Но он продолжал, и я не перебивал.

— Вокзал этот… он для меня много значит. Не объяснить словами. Каждый раз, когда я входил в это фойе, что-то менялось. Я возвращался другим. Или уезжал другим. А теперь… теперь, наверное, последний раз.

Он не привык говорить о личном. Было заметно, что он ощущает себя не в своей тарелке, прося о подобном.

— Я в целом не против, но… если опять сигнализация сработает? — спросил я осторожно, и Биркев поморщился.

— Не должно, — ответил он, но в голосе не было уверенности. — Вокзал — не библиотека. Там другие порядки.

Я сомневался, не хотелось повторения того инцидента. Артефакт редкий, так поймают и объясняйся, что не верблюд.

— Тогда пойдём вместе, — вздохнул он, и я увидел, как его лицо расслабилось. — Если так переживаешь.

Я кивнул, у самого отлегло от сердца. Если это не совсем законные вещи, пусть сам и разбирается. Вообще не ясно, зачем ему я во всём этом? Поначалу я подумал, что это из-за того, что запечатывающий не снимке не отображается, а он хотел свою фоточку. Но сейчас он собирался отправить меня одного. В чём смысл? Это чем таким надо быть занятым, чтоба на пять минут не заехать на вокзал? Сейчас такси моментально отвезут туда-сюда, это не так дорого. В отличии от самих артефактов.

— Хорошо, — кивнул я. — Когда?

— В эти выходные, — сказал он и я ощутил знакомое недовольство. — Дел много, я сообщу, когда у меня окно.

Он кивнул и, не прощаясь, зашагал по коридору. Даже не спросил, есть ли у меня планы. Биркев такой Биркев. Привык, что ему подчиняется беспрекословно?

Ладно, не надломлюсь. Если и правда занят не буду.

Я вернулся в зал. Вася сидел на скамейке, крутил в руках меч и смотрел на меня с любопытством.

— Что-то случилось? — поинтересовался он.

— Ничего, — мотнул я головой. — Пойдём ещё на круг и разминка.

Он отложил меч и мы продолжили тренировку.

Частный зал, который арендовала Светлицкая, не внушал мне доверия. Как-то я привык иные помещения использовать для тренировок, более брутальные, что ли. А здесь — зеркала во всю стену, мягкое освещение. С другой стороны, мы будем заниматься базой фехтования, так что ничего из окружения не должно пострадать. Хотя, конечно, разочарование было сильным, когда я явился по адресу и открыл дверь.