Аля кивнула уже более уверенно. Похоже, до неё окончательно дошло.

— Если увидишь, что Вероника или кто-то ещё задумал что-то подобное — останови. Объясни, что это не наш метод. Напомни о связях и деньгах Ривертонских, что они будут искать того, кто это сделал — и найдут, обязательно найдут. Не стоит забываться от маленьких успехов. Если тебя не послушают — сразу мне сообщай. Поняла?

— Поняла, — пробормотала она. В её голосе не было прежнего задора.

Я откинулся на спинку скамьи, чувствуя, как напряжение отпускает, хоть и ненадолго. Тупые курицы, если их и правда понесёт, могу отхватить и я, буквально ни за что.

— И ещё, — добавил я, и мой голос стал тише, но жёстче. — Если узнаю, что ты что-то подобное провернула сама или помогла другим — я тебя потоплю быстро и без сожалений. Ты меня поняла? Чтобы ни одна нить меня не связывала с этой грязной историей.

Она подняла голову, а в её глазах мелькнул настоящий страх. Она понимала, что сейчас на кону стоит не просто репутация, а её судьба и даже жизнь. Что шутить с подобными вещами нельзя, как и пытаться прыгнуть выше головы.

— Поняла, — сказала она, и это слово прозвучало совсем иначе. С некой убеждённостью.

Я кивнул, поднялся.

— Тогда иди. И передай Веронике — никаких самодеятельности. Если хочет помочь — пусть делает то, о чём мы договаривались. Тетради, пуговицы, слухи, неловкие моменты. Всё остальное — под запретом.

Аля встала, поправила пальто. Её лицо было бледным, и я видел, как она кусает губы, сдерживаясь.

— Ты прав, — сказала она наконец. — Я… я не подумала.

— Подумай в следующий раз, — ответил я. — Иди.

Она вышла из беседки, и её фигура быстро растворилась в темноте. Я так же не стал оставаться и побежал.

Внутри всё клокотало. Опасная, ненужная глупость. Ольгу нельзя топить — её можно только ослаблять, по капле, по крупице, пока она сама не рухнет. А если начать играть в её игры — она выиграет. У неё больше опыта, ресурсов, связей. Наше преимущество — в том, что мы невидимы. Что нас нельзя поймать за руку.

Они не понимали. Думали, что война — это громкие победы и уничтожение врага. А на самом деле война — это терпение. Это умение ждать, бить так, чтобы не оставлять следов. Это игра, в которой нельзя рисковать всем ради сиюминутной победы. Можно выиграть бой, но проиграть войну.

Вознесенская Вероника баронесса не из самого зажиточного рода, но и не из бедного. Она горделивая аристократка, которую до глубины души оскорбляло то, как Ольга обошлась с её старшим братом. Отчасти он сам виноват — так расклеиться из-за какой-то девки уметь надо.

То, что их отец никак не отреагировал на ситуацию, не высказал ничего Ривертонским, не значит, что он проглотил обиду. Скорее, это лишь раньше времени показало, что Павел слаб, и полноценно вести дела не смог бы. Так что и отправился в деревню, где таких проблем нет. Лучше сейчас, чем когда он стал главой и потерял всё из-за любовного помешательства или ещё чего-то.

Не просто так у аристократов разрешено многожёнство. Чем больше детей, тем больше вероятность, что хотя бы один из них окажется достоин поста главы дома. Разумеется, был риск, что все они перессорятся и глотки друг другу перегрызут. Но идеальной схемы нет и быть не может в таких вопросах.

А вот что делать мне с Вероникой, если она не захочет слушать какую-то простолюдинку Алю — проблема насущная.

Трапезная графского рода Ривертонских была выдержана в том тяжелом, основательном стиле, который не меняется поколениями. Накрытый белоснежной скатертью массивный стол из темного дуба тянулся почти через всю комнату. Над ним — старинные люстры с хрустальными подвесками, которые собирали свет и рассыпали его тысячами бликов. Стены в панелях из карельской березы, натюрморты и пейзажи отдыхающих людей, чтобы показать утончённый вкус хозяев дома.

Патриарх рода, Дмитрий Николаевич Ривертонский, сидел во главе стола. Ему было под шестьдесят, но выглядел он моложе — подтянутый, с жестким, волевым лицом и глазами, которые привыкли считать, оценивать, принимать решения. Он не торопясь разрезал омлет, слушал сыновей и показывал на лице удовлетворение. Фёдор и Андрей — его опора, его продолжение. Старшие, уже в делах, уже понимающие, как устроен мир.

— Со складами разобрались, — говорил Андрей, поправляя безупречный узел галстука. — Поставщики получили предупреждение. В следующий раз будут думать, с кем связываться.

— Владимир помог? — Дмитрий Николаевич перевел взгляд на брата.

Владимир Николаевич был младше его на два года. Бывший военный, он и за столом держался с той особой выправкой, которая не исчезает даже в домашней обстановке. Кивнул коротко, по-армейски:

— Мои ребята нашли тех, кто слил информацию о составе груза. Два дня — и всё чисто. Состав ушёл по графику.

— Хорошо, — Дмитрий Николаевич кивнул. В одном этом слове было больше, чем простая похвала. Уверенность, что дело в надежных руках. Что род не ослабнет, когда он уйдет на покой. — Фёдор, ты говорил с Громовыми?

— Да, отец. Всё в силе. Партнерство на следующий год утвердили. Они довольны.

Старший сын говорил спокойно, без бравады, и это тоже нравилось главе рода. Дела делаются без лишних эмоций. Эмоции — удел тех, кто не умеет считать.

Глава дома посмотрел на жену брата, Анну Сергеевну. Та что-то негромко говорила своим сыновьям — троим мальчишкам, которые еще учились в гимназии и старались вести себя прилично за общим столом. Владимир смотрел на них с той особенной гордостью, которая бывает у отцов, видящих в детях продолжение своего дела. Они побочная ветвь, которая поддержит, но на которой не лежит ответственность за все дела, как удачи, так и провалы. Каждому своё место.

Взгляд Дмитрия Николаевича скользнул дальше по столу и изменил свой настрой. Ольга, дочь. Уже не гордость и радость, а тихая усталость.

Она сидела с гордостью. Безупречная, в утреннем платье, которое стоило больше, чем зарабатывает иной управляющий за год. Волосы убраны, лицо спокойно, руки виртуозно справлялись с приборами. Хорошая девочка, правильная. Дмитрий Николаевич помнил, какой она была в детстве — бойкой, смышленой, любимицей матери. Сама мать сидела рядом, такая же красивая и молчаливая, готовая поддержать. Которая не лезет не в своё дело, как и положено хорошей жене.

— Как учёба? — спросил он, и голос его стал чуть мягче.

— Хорошо, — ответила Ольга, и её голос звучал ровно, уверенно. — По нескольким предметам, как и раньше, будут автоматы. Остальные предметы также проблем не вызывают, нормативы сдаются в срок. Так что о сессии переживать не стоит.

— Достойно, — кивнул отец. — А дела? Есть проблемы с однокурсниками?

Ольга выдержала его взгляд. В её глазах не было ни тени сомнения.

— Всё прекрасно, отец. Мой авторитет никто не оспаривает.

Дмитрий Николаевич помолчал, отложил вилку. Жест был неспешным, но за ним чувствовалась та самая тяжесть, которую Ольга знала с детства. Когда отец так делал, значит, сейчас скажет что-то важное и неприятное для неё.

— Фёдор два дня назад был на мероприятии у Громовых, — начал он, и Ольга внутренне подобралась. — Там намекнули, что о тебе ходят нехорошие слухи. Некоторые бароны с твоего курса нелицеприятно отзываются о твоих… спорных развлечениях.

Ольга почувствовала наплыв раздражения, но держала лицо нейтральным. Значит, слухи дошли до отца, до Громовых, до тех, кто не должен был ничего знать. До тех, кому всегда было плевать на всё, кроме их собственного положения и денег.

— Отец, это явно преувеличено, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — У меня всё в порядке. Всегда было в порядке.

Дмитрий Николаевич смотрел на неё долго, и в этом взгляде было что-то, от чего Ольга чувствовала себя маленькой девочкой, которая не оправдала надежд. Как бы она не старалась, не лезла из кожи вон, для отца всегда оставалась разочарованием. Она была уверена, что когда ему доложили, что жена беременна дочерью, а не сыном, у него был такой же взгляд.