Он смотрел на меня, не веря своим ушам, потом сжал карман пиджака с деньгами.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, я…

— Потом опять придёшь, снова будешь реветь, что твои родственники заняли. Потом — что кредиты взяли. Не важно — придумай. Ходи несколько раз. Он не проникнется, если ты разом всё вернёшь. Таким нужно самолюбование, и ты дашь это Скважинцеву, ясно? Лучше в столовой. У нас это в последнее время как подмостки театра, что ни день, то представление.

— Спасибо, вы… вы меня спасли… — мямлил он радостно и кивал, как болванчик.

— Молчать, — перебил я жёстко. — Если проболтаешься, хуже себе сделаешь. Понял? Рёбра пересчитаю.

Он кивнул, зажимая рот рукой. Я развернулся и пошёл вниз по лестнице.

Только подумать — столько возни из-за жалких восьмидесяти рублей! Для меня это мелочь, которую я мог потерять и не заметить, я с каждой дуэли тысячи имел. Для Васильева — почти месячная зарплата его отца или матери, которые работали где-нибудь на заводе или в поле. Я знал эти цифры — ведь являлся держателем такого завода. Самые простые работяги имели сто-сто пятьдесят рублей зарплаты, и это считалось хорошими деньгами.

Да уж, как говорится, что вы знаете о социальном неравенстве? Один завтрак студента аристократа мог стоить, как месячная зарплата обычного человека. А суммы, которые мы выставляли на дуэли? Это стоимость смартфона, а для кого-то не один год работы без прочих затрат. Когда-то я смотрел на «нищенские» кнопочные телефоны по двести рублей, но сейчас понимал, что это дорого.

Собственно, про это. Ходило много слухов про дарителей Ривертонской. Некоторые даже имущество продавали, а это сотни тысяч рублей, а то и миллионы. Ольга одевалась хорошо, бесспорно, у неё было несколько комплектов украшений, она ездила в такси и зависала в ресторанах и клубах. Да вот только её посиделки кто-то оплачивал, а не она сама. Одежда и прочие женские штучки не стоили настолько огромных денег. Это я прекрасно понимал, так как Пухляков делал для меня разбор трат мачехи. И по всему выходило, что Ольга так же, как и Лизка, прятала деньги. Вот только куда и зачем? В дуэлях она не участвовала, как и большинство девушек, артефакты не имела. Готовила себе мягкую подушку для выхода из рода? Всё же, до конца третьего курса оставалось три месяца, и после выпускных экзаменов она обязана выйти замуж — таков ультиматум её отца. По крайней мере, Орлов снабдил меня этой информацией, врать ему незачем. И ведь по всему видно, что она не в активном поиске. Но нельзя было сказать, чтобы она готовилась открыть свой бизнес. Или всё же так оно и есть? Или купила себе несколько квартир и сдаёт? Но даже так, для аристо это копейки. Вряд ли отец позволит ей заниматься бизнесом под именем рода.

Так какие же у неё планы на будущее? Чем дольше я копался в истории этой девушки, тем лучше понимал, что здесь есть какое-то второе дно.

Занятие подходило к концу, и я чувствовал, как впервые за долгое время напряжение отпускает. Контуры на руках пульсировали в такт дыханию, и я управлял ими.

Сам.

Без подсказок, без вливаний чужой магии.

Увеличивал подачу — и пламя на ладони становилось ярче, плотнее. Уменьшал — и оно опадало до тонкой нити, почти прозрачной. И на всё это крупицы маны. По сути, я заменял собственный контроль, который основывался на субъективном восприятии, на этот рычаг в виде татуировок. По аналогии, вместо того, чтобы полноценно контролировать большой механизм, я переходил к управлению кнопками.

Воистину, магические татуировки это не артефакт, это нечто в разы лучше. В будущем надо нанести ещё контуров по обстоятельствам, однозначно. Артефакт не всегда может быть на руках, он может сломаться, или его могут украсть. Но татуировки всегда с собой.

В общем, я был крайне доволен тренировками. А вот Биркев стоял напротив, сжав губы, и в его эмоциях было что-то, чего я раньше не замечал. Раздражение? Нет, больше злость. Глухая, тяжёлая, которую он даже не пытался скрыть, выставляя на своём лице. Казалось, будто он крайне недоволен моими успехами.

— Хорошо, — бросил он, когда я погасил огонь. — Контур держишь. Дальше будем работать над скоростью переключения. Чем этот показатель быстрее, тем лучше. В какой-то момент ты можешь понять, что давление магией излишне, и эта скорость реакции предотвратит или минимизирует негативные последствия. В Разломе поймёшь, о чём я.

Я кивнул, натягивая футболку. Внутри всё пело не от его похвалы, естественно. Биркев не мог хвалить в принципе, это никогда не звучало как полноценное одобрение, скорее наоборот. Я радовался от того, что наконец понял, как это работает. Я могу пропускать ману через татуировки, минуя источник, напрямую. То есть для внешних сил, которые могли оценивать потенциал этого самого источника, я мог казаться пустым, бездаровым.

А ещё, внешние эмоции не проникали в меня. Вообще. Ни гнев, ни раздражение, ни та странная, липкая злость, которая накрывала меня на занятиях. Только моя собственная сила, чистая и контролируемая.

Я поднял глаза на Эдуарда Александровича. Он стоял с прямой спиной, руки сцеплены за спиной, и смотрел куда-то в сторону. Его лицо было напряжённым, и я вдруг подумал: он злится не на меня — на что-то своё. Может, на старость, на сына, на жизнь, которая идёт не так. Как я понял, он не хотел уезжать из Тулы, но у него будто не оставалось выбора. Потому и собирал эти слепки пространств. Может, он болеет? Потому уверен, что не сможет в будущем приехать хотя бы на недельку?

— Эдуард Александрович, — позвал я. — У вас всё в порядке?

Он дёрнулся, будто его разбудили.

— Всё хорошо, — отрезал. — Иди уже. Встретимся через две недели. Не считая академии. Ты понял.

Биркев злился, и пусть. У него это в принципе состояние души. У каждого свои проблемы. Моя же — быть сильнее, чем вчера. И сегодня я сделал большой шаг.

Он спешно накинул на себя пальто и уже было собрался уходить с полигона, как развернулся и вернулся назад. Меня это, разумеется, насторожило.

— Стужев, тот кристалл из библиотеки у тебя?

Я машинально коснулся внутреннего кармана пиджака. Да вот только был в майке, ещё даже не переоделся до конца. Так что пусто. Я не носил его с собой постоянно, и сейчас оставил в комнате.

— Дома, — ответил я. — Могу завтра занести в академию. Или встретиться где-нибудь…

— Не нужно, — он отмахнулся, и в этом жесте мне почудилось что-то странное. Поспешность? — Мне он пока не нужен.

Я замер в удивлении. Кристалл был его, ему нужна эта проекция библиотеки. Иначе ради чего всё это затевалось?

— Эдуард Александрович, — я поднялся на ноги, так как сидел, переобуваясь. — Я хотел попросить…

Он поднял бровь, и я вдруг понял, что не знаю, как объяснить. Не мог же я сказать: «Я нашёл в вашем кристалле книгу о школе Ворона, и мне нужно время, чтобы изучить её и найти следующую зацепку». Это звучало абсурдно. Вряд ли он знал, что в библиотеке найдётся что-то подобное, и выйдет, что я будто его уличил во лжи.

— Оставьте его у себя, — сказал Биркев, и в его голосе мне почудилась мягкость. — Мне он пока не нужен. А ты, я смотрю, нашёл ему применение.

Я не знал, что ответить. Что это за внезапное улучшение его настроения?

— Я уезжаю только после окончания учебного года, — продолжил он, раздумывая. — Так что время есть. Пользуйся.

Он направился к выходу, и наконец ушёл, о чём сообщил щелчок замка.

Вскоре и я закончил со своими сборами и направился к лестнице. Я уже снимали другое помещение. Такое же большое и защищённое, но уже на втором этаже комплекса. Возможно, прежде Биркев боялся, что я могу подорваться. Либо из вредности выбрал тот бункер, что я больше потратился.

Наконец, я вышел на улицу. Снега уже не было несколько дней, а скоро вообще начнётся весна. Внутри было странное, непривычное тепло, смешанное с грустью. Кристалл остаётся у меня ещё на несколько месяцев. Я могу изучать библиотеку, искать книги, которые не так просто найти, которых может не быть в каталоге. Это банально удобнее, я мог будто летать в любых плоскостях и изучать корешок каждой книги.