Она дёрнулась, попыталась уколоть с другой стороны, но я ушёл в сторону. Злилась, между тем, она всё так же исправно, одаривая меня энергией. Которую я, естественно, фильтровал в меньших количествах, чтобы не получить передоз.

Но даже со своей злостью она была на удивление послушна.

— Медленно. И локоть выше.

— Сама знаю, — огрызнулась она, но локоть поправила.

Я не давил, не бил в полную силу. Моя задача была не победить, а показать, над чем работать.

— Стойка, — я сделал шаг вперёд, заставил её отступить. — Вес на переднюю ногу. Ты падаешь назад.

— Я не падаю, — она выровнялась, и её клинок встретил мой с глухим звоном.

— Падаешь. Смотри.

Я показал медленно, как нужно переносить вес, как держать корпус. Она повторила, и вышло лучше.

— Так?

— Лучше. Ещё раз.

Мы кружили по залу, и я видел, как она привыкает. Движения становились свободнее, уколы — увереннее. Она не была бойцом, и, наверное, никогда не станет, но техника… техника могла быть хорошей. Достаточной, чтобы защитить себя.

— Ты слишком много думаешь, — сказал я, когда она замешкалась после моей ложной атаки. — В бою некогда размышлять. Тело должно помнить.

— Легко тебе говорить, — она вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Ты тренируешься каждый день по несколько часов. А у меня…

— У тебя есть время, — перебил я. — Ты просто не хочешь его находить.

Очередная вспышка гнева, но высказывать мысли напрямую она не спешила.

— Ты всегда был таким, — сказала она с раздражением, запыхавшаяся. — Говоришь то, что другим неприятно слышать. А потом удивляешься, почему тебя никто не любит.

— Подобная «любовь», — усмехнулся я, — мне и даром не нужна. Давай, ещё один подход.

Она хотела возразить, но сжала губы и подняла меч. Я видел, как она старается, сдерживает гнев, концентрируется. Как перебарывает себя и свои порывы — и мне было приятно. Не потому, что я её злил — потому что она не уходила. Раньше она бы бросила клинок и выбежала из зала. А теперь хоть и дышала тяжело, но продолжала занятие.

— Хорошо, — сказал я, опуская меч. — На сегодня достаточно.

— Я могу ещё, — ответила она с вызовом, но я покачал головой.

— Достаточно, — повторил я. — Ты устала, завтра повторим.

Она хотела спорить, но потом кивнула. Опустила меч, поправила хвост, и в её глазах я увидел облегчение. И, возможно, благодарность, если не померещилось.

— Спасибо, — сказала она тихо, почти неслышно.

— Не за что, — ответил я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты неплохо держишься. Ещё немного — и сможешь победить большинство парней на курсе.

— Я и так могу, — огрызнулась она, но в голосе уже не было злости.

— Конечно, — я улыбнулся, и она не выдержала, улыбнулась в ответ и несильно ударила меня ладонью.

— Ну тебя.

В дальнем углу Вася и Тарас закончили свой спарринг. Льдистов хлопнул простолюдина по плечу, что-то сказал, и тот кивнул, серьёзно и сосредоточенно.

— Ты хорошо дерёшься, — сказал Тарас, подходя ко мне. — Спасибо, что разрешил потренироваться.

— Не за что, — ответил я. — Ты быстро учишься. Родители хорошо подготовили.

— Они старались, — он улыбнулся, а потом стал более сосредоточен, внимательно смотря на меня. — Если будет время, я бы ещё…

— Приходи, — перебил я. — Но предупреждай заранее.

Он кивнул, взял свою сумку и подошёл к выходу, где его уже ждал Вася. Мы местные раздевалки и душевые не посещали, так что Льдистов по заранее обговорённому вопросу направился в нашу комнату занимать санузел. Потому мне спешить было некуда и остался с сестрой, так как хотел переговорить с ней. Всё же, она сильно изменилась, стала более молчаливой и нейтральной ко мне, будто вообще отгородилась от семьи. Ещё и эта внезапная просьба с тренировкой сверху.

Я помог Марии убрать оборудование — не было специального работника, который бы этим занимался. Так же не хотелось привлекать внимание администрации — если кто-то что-то ломал или бросал в беспорядке, то за это снижали оценку по физкультуре — по одному из предметов. Потому обычно за другими могли убирать простолюдины по договорённости, либо ещё по какой-то причине. По крайней мере, в залах всегда было всё готово к тренировке.

Кажется, сестру напрягло то, что я не ушёл сразу вместе с парнями а остался с ней. Она поглядывала на меня, а в движениях чувствовалась скованность.

— Завтра в это же время? — спросила она, накинув на плечо сумку.

— По крайней мере, пока что — да, — я повёл плечами неопределённо, задумавшись.

Мы вышли из спорткомплекса в сумерки. Снег уже не падал несколько дней и утрамбовался. Казалось, его стало меньше. Воздух был морозным и колючим, фонари уже зажглись, отбрасывая на дорожки длинные белые пятна. Васю и Тараса уже не было видно. Стояла такая тишина, что складывалось ощущение, будто академический парк вымер.

Мария шла рядом, чуть сзади, и я ощущал её напряжённое присутствие. Чувствительность контура вывел на максимум — и появилось это. Интересно, что? Но раз ощущал, оно имело какое-то отношение к гневу. А ещё мне казалось, что она хочет что-то сказать.

— Спасибо, — прозвучало тихо, почти неслышно.

— За что? — я не повернул головы.

— За тренировку. За то, что нашёл время.

Я пожал плечами.

— Это естественно. Мы же семья.

Она не ответила. Я покосился на неё и увидел, как её лицо слегка порозовело — то ли от мороза, то ли от смущения. Она не привыкла к таким словам, я знал это. В доме Стужевых не говорили о чувствах. Отец — холодный, отстранённый, занятый делами. Мачеха… Да, в отношении меня она лицемерная и чужая женщина, но даже с собственной дочерью ощущалось что-то искусственное, натянутое.

В нашей семье в принципе не было чего-то светлого, теплого. Мария росла в атмосфере, где поддержка была не поддержкой, а расчётом, где любое доброе слово требовало отдачи. И теперь, когда я просто сказал «мы же семья», она не знала, как на это реагировать. Потому что при упоминании слова «род» подразумевался труд, отдача ради эфемерного блага, по факту — родительского.

Но сейчас я противоречил этому факту, по сути помогая ей безвозмездно. Действительно ради общей, и в то же время личной цели. Стать сильнее ради себя, ради близких. А не пожертвовать чем-то ради кого-то, не чувствуя ничего взамен.

— Ты, наверное, не привыкла к нормальным отношениям, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, без издёвки. — Родители давят, поддержки нет. Это непривычно.

Она промолчала, но я видел, как дёрнулся её подбородок, и продолжил:

— Это не мой путь. Знай, ты всегда можешь обратиться ко мне в сложной ситуации. Что бы не случилось, я как минимум выслушаю тебя и поддержу.

Она сбавила шаг и начала отставать, поэтому я остановился, дожидаясь её. Мария поправляла шапку, как мне казалось, чтобы спрятать на время лицо и не выдать эмоций. Потому не стал заострять на ней внимание и отвернулся. А когда мы снова поравнялись, пошёл вперёд.

— Зачем ты хочешь стать сильной? — спросил я, решив сменить тему. — Неужели в Разлом собралась? — я усмехнулся, полушутя.

Она замерла. Буквально остановилась посреди дорожки, и я тоже замер, обернувшись. Её лицо в свете фонаря было бледным, глаза — большими, испуганными. Я ждал, что она рассмеётся, скажет, что это глупость, что она не настолько безумна.

— Да, — сказала она. Тихо, но твёрдо. — Этим летом. Хочу в Разлом. На практику. У меня ещё есть такая возможность. А потом…

Она не договорила, но я понял, что она хотела донести, и не нашёлся, что ответить. Стоял, смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Мария — в Разломе? Она ведь не представляет даже, что это такое!

Конечно, меня там тоже не было, но Холодов с Плетнёвым успели напугать, как и Яровой своими безумными тренировками. С другой стороны, практика на то и нужна, чтобы оценить свои силы — как физические, так и моральные. И всё же, это очень странно.