Она уже ждала. Сидела на скамье, закутанная в дешёвый пуховик, скрывающий нездоровую худобу. Капюшон был натянут, но я узнал её по росту. Когда она вставала, её голова оказывалась почти на одном уровне с моей, хотя я не считал себя низким. Аля Семёнова была высокой и тощей до такой степени, что это бросалось в глаза даже под пуховиком. Студенты шептались, что она похожа на свою магию — сухая лоза, палка, воткнутая в землю.

Я сбавил шаг, подходя ближе. Она подняла голову, и в свете дальнего фонаря я увидел её лицо — острое, скуластое, с глазами, которые смотрели на меня с откровенным вызовом. Ни тени той неуверенности, которую я ожидал у простолюдинки, получившей предложение от аристократа. Только холодная настороженность и что-то, похожее на высокомерие. А ещё я ощущал еле заметное раздражение по отношению ко мне.

— Семёнова, — я остановился напротив, не садясь.

— Стужев, — ответила она, и в голосе её не было ни подобострастия, ни страха. — Вася сказал, у тебя для меня найдётся работа с хорошей оплатой.

Я кивнул, прислонившись к столбу беседки. Снег скрипел под ногами, где-то в ветвях каркнула ворона.

— Работа необычная, но что важнее — требующая полной конфиденциальности. Ты готова к этому?

Она усмехнулась. Уголки губ дрогнули, но улыбка получилась кривой, насмешливой.

— Аристократы любят говорить о конфиденциальности, когда им нужно, чтобы простые люди делали грязную работу. А потом выбрасывают, как использованную тряпку. Я не первый год в академии, Стужев.

Я ощутил её эмоцию — злость. Глухую, ровную, такую же, как сама девушка. Но она не боялась меня, и это было хорошо.

— Тогда почему пришла? — поинтересовался я.

Она пожала плечами, и в этом жесте было столько пренебрежения, что я невольно улыбнулся. Пытается красоваться?

— Деньги всем нужны. Даже тем, кто не любит аристо.

— Деньги? — я достал из кармана конверт, который приготовил для этого разговора. — Сколько, по-твоему, стоит такая работа?

Она не ответила. Но когда посмотрела на конверт, я не увидел в её глазах жадности, только интерес и немного волнения.

— Для начала — пятьсот в месяц, — сказал я. — Плюс расходы на гардероб и выходы в свет.

Она замерла. Пятьсот рублей для простолюдинки — состояние. Это больше, чем её стипендия за полгода. Больше, чем зарабатывает её отец на заводе. На моём заводе, что примечательно. Узнал это уже после того, как выбрал её.

— Нет, — сказала она.

Я удивлённо приподнял бровь.

— Нет?

Она встала. Вся её фигура — высокая, худая, угловатая — вдруг стала прямой, как та самая лоза, с которой её сравнивали.

— Мне не нужны твои деньги, Стужев. По крайней мере, не все.

— А что тебе нужно? — улыбался я. Наверняка это будет что-то интересное.

— Тренировки, — она смотрела мне прямо в глаза. — Ты учил Мельникову фехтованию. У неё было хуже, чем у меня, а затем она хотя бы перестала позориться на занятиях. И магией тоже занимался с ней. Навыки для мага куда важнее денег.

Я усмехнулся. Внутри шевельнулось уважение — она не ждала подачки, а торговалась. За то, что действительно могло ей пригодиться. Та самая пресловутая удочка, а не рыба. Умно.

— Ты третий курс, Семёнова. Я — второй. Чему я могу тебя научить?

Она не смутилась. Даже не отвела взгляд.

— Не прибедняйся, Стужев. Ты уделал несколько аристократов с моего потока. И помогал Ане. Да, она жаловалась, что ты с ней строг, и это больше походило на избиение, — уголок её губ дрогнул, — но у неё теперь есть стойка, в отличии от меня. Так что избиения я переживу, если это поможет мне стать сильнее.

Она говорила спокойно, без надрыва, и от этого её слова звучали ещё убедительнее. Не жалоба, не просьба о милости. Просто факт, что она хочет стать сильнее, и видит во мне того, кто может ей в этом помочь.

— Ладно, — сказал я. — Я согласен на тренировки. Но для легенды тебе нужны деньги. Люди должны видеть, что у тебя появился покровитель, иначе вся игра не имеет смысла.

Она нахмурилась, и в её глазах мелькнула настороженность.

— Покровитель?

Я не удержался от усмешки.

— Не переживай, лишь легенда. Учти: в этой игре ты будешь не просто студенткой, у которой появились деньги. Те, кто недоволен Ольгой Ривертонской, должны увидеть в тебе кого-то, кому можно поверить. Что ты имеешь высокопоставленный источник информации и ресурсов из их кругов. Но внешне — ты лишь соберёшь вокруг себя тех, кто за умеренную плату поделится планами, будет следить за кем потребуется. Ты — мой буфер, проводник. Понимаешь?

Аля молчала, и я видел, как в её голове перемалывается эта информация. Она не спрашивала, зачем мне это нужно, не пыталась торговаться дальше. Просто кивала, принимая правила.

— И последнее, — добавил я. — Если ты проболтаешься о нашем разговоре — о том, что мы встречались, о том, что я тебе предложил — ты пожалеешь. Даже если мы сейчас разойдёмся и ты откажешься, сама информация об этой встрече не должна покинуть твоих уст. Ты меня поняла?

Она подняла на меня взгляд. Я ожидал испуга, хотя бы тени страха. Вместо этого увидел, как в её глазах вспыхнула злость — быстрая, горячая, которую она тут же погасила. Она промолчала, только кивнула.

— Я поняла, — сказала она с гордостью.

— Хорошо, — я отступил на шаг. — Тогда я скоро сообщу тебе детали. Легенду, имена, места. А пока — молчи. Даже с Васей вы не знакомы, со мной — тем более.

— Я умею молчать, — ответила она и вдруг протянула руку.

Я посмотрел на её ладонь — худую, с длинными узловатыми пальцами, и пожал. Ладонь была холодной, но хватка — крепкой и уверенной.

— До встречи, Стужев, — сказала она, натягивая капюшон.

— До встречи.

Она развернулась и пошла в сторону общежития. Высокая, худая, неуклюжая в этом своём дешёвом дутом пальто, которое болталось на ней как на вешалке.

Я развернулся и побежал обратно, в сторону академии, чувствуя, как в груди разгорается холодный, ровный огонь — тренировка есть тренировка. Снег скрипел под ногами, а я думал о том, что в этой партии у меня наконец-то появилась пешка, которую никто не ждёт, или вряд ли догадается о таких методах.

Интерлюдия

Комната Марии была небольшой, но уютной. Она сама выбирала шторы — небесно-голубые, в тон её глазам, сама расставляла книги на полке, вешала на стену репродукцию любимого художника. Здесь не пахло тяжёлыми духами матери, не было слышно её властного голоса, не давило ощущение, что ты всего лишь фигура в чужой игре.

Мария стояла перед зеркалом, критически разглядывая своё отражение. Чёрное платье? Слишком мрачно. Серое? Скучно. Она выбрала тёмно-синее, с открытыми плечами, которое подчёркивало её фигуру, но не выглядело вызывающе. Волосы собрала в высокий хвост — строго, элегантно. Сегодняшняя встреча с подругами была важна: они собирались обсуждать планы на зимние каникулы, и Мария впервые за долгое время чувствовала, что может решать сама, куда поехать и с кем провести время.

Дверь открылась без стука.

Мария вздрогнула, обернулась и замерла. На пороге стояла Елизавета Андреевна. В своём неизменном дорогом платье, таком неуместном для ношения дома, с идеальной укладкой, с холодной улыбкой на красивых губах. Она вошла в комнату, оглядела её как свою собственность. Взгляд остановился на кресле с платьями, которые она аккуратно переложила на спинку и села с грацией, будто её снимают в фильме.

— Машенька, — произнесла она тоном, который не терпел возражений, — собираешься куда-то?

Девушка внутренне сжалась, но заставила себя не отводить взгляд. Она ждала этого разговора. Знала, что мать не оставит её в покое. Последние недели удавалось избегать её внимания, но рано или поздно это должно было закончиться. Всё же, мать позволяла ей показывать характер, не более того. И Мария понимала что однажды ей это надоест. Однажды она найдёт, как надавить. Этого хода от матери девушка и боялась.

— К девочкам, — ответила она спокойно. — Мы договаривались обсудить каникулы.