Агафья вышла важно, с достоинством, поправляя отглаженный передник. Она посмотрела внезапно не на Платона, а на Лизку:

— Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, перед лицом нанявшего меня господина Платона Борисовича, — ее голос звенел фальшивой гордостью.

Она начала рассказывать отработанную историю: о том, как с самого утра занималась инвентаризацией в кладовой, как отчитывала дворника Мишку за неубранную листву на центральной аллее и уж никак не могла оказаться в общей комнате в то время.

— Да и с чего бы, Платон Борисович? — она, наконец, повернулась к хозяину. — У меня своя комната. Какое мне дело до постелей других слуг?

Именно тут я, до сих пор молча наблюдавший, мягко, почти вежливо, вклинился:

— Вопрос, Агафья. Почему, давая показания, ты всё время смотришь и обращаешься к Елизавете Андреевне? Ты служишь ей или моему отцу? Перед кем должна отчитываться?

Это был точный, холодный укол. Агафья замерла, растерянность мелькнула в ее глазах. Она резко повернулась к Платону Борисовичу.

— Я… я просто… — и она начала ту же историю сначала, но уже сбивчиво, таращась в суровое лицо господина, а оно умело вселять дрожь. Особенно если лгать. Её уверенность куда-то испарилась, голос стал ниже, в конце фраз появилась предательская дрожь.

— Своя комната, говоришь, — продолжил я, будто размышляя вслух. — Интересно. Насколько я помню наше типовое приложение к договору слуг, сначала все живут в общей комнате, затем отработавшие год — в комнате по двое, больше пяти лет — получают отдельное помещение. Так ведь?

Агафья нахмурилась, но подтвердила мои слова.

— Странно, — удивленно покачал я головой. — Ульяна служит четверть века. Катя и Анфиса — по одиннадцать лет. Почему же они до сих пор в общей? Это что, особая привилегия? Или, может, способ показать, кто здесь действительно дорог, а кто — на бесправном положении? — я махнул рукой. — Впрочем, мы отвлеклись. Вернёмся к делу. Агафья, что же ты делала в общей комнате слуг в то утро? Может, тебя кто-то… попросил туда зайти?

Слова повисли в воздухе. Агафья, зажатая в тиски волнения и страха, на секунду потеряла бдительность.

— Всё так, госпожа Елизавета… — она выпалила и тут же осеклась, широко раскрыв глаза, полные ужаса. Рот остался приоткрытым.

— Что «госпожа Елизавета»? — мягко, но уверенно улыбался я. — Попросила тебя зайти? Зачем?

Агафья стояла, как статуя, только губы ее слегка вздрагивали. Она не могла выдавить ни звука.

— Алексей! — вспыхнула Елизавета, вскакивая с места. — Ты специально запугиваешь и путаешь служанку! Это низко! Если уж нужны показания, пусть Галя, моя личная горничная, скажет! Она не первый раз отпрашивалась у меня на выходной, и всегда на замену приходила Улька! Интересно, почему?

— Галя, — Платон Борисович произнес это слово тихо, но так, что девушка вздрогнула. — Смотри на меня. Говори.

Галя шагнула вперёд и попыталась встретиться с взглядом хозяина и не смогла. Она открыла рот, но издала лишь беззвучный шепот, будто язык ее онемел от страха. Она беспомощно замотала головой.

— Вижу, свидетели со стороны Елизаветы Андреевны как-то теряются, — констатировал я. — Тогда, может, позовём того самого дворника Мишку? Подтвердить твое алиби насчет листвы?

Мишку, рослого парня, в библиотеку позвал дворецкий. Все слуги сейчас находились за дверью. Я настоял на такой мере, охранял их Василий. Миша поклялся говорить правду, честно глядя в лицо Платону Борисовичу.

— Ругала тебя Агафья в то утро за листву? — спросил я, прекрасная зная, что такого события не должно было быть.

Агафья решила раскашляться. Я даже удосужился встать и налить ей воды.

— Нет, молодой господин, — искренне удивился Мишка в это время. — Листва давно опала и убрана, нечего собирать было… — он покосился на экономку, которая сверлила его тяжёлым взглядом, не спеша отпивать воду из стакана, что я ей подал и уже вернулся на место. В любом случае, парень закончил и смолк.

Я взглянул на отца:

— Думаю, тут всё ясно. Прошу удалить всех, кроме Агафьи и Ульяны. И… Елизаветы, разумеется.

Когда дверь закрылась за последним слугой, пространство кабинета стало камерой. Я подошел к Агафье вплотную.

— Кража и подлог — это не просто проступок, — сказал я, не повышая голоса. — Это уголовное дело. Кто дал тебе брошь? Кто просил подложить?

Агафья молчала, стиснув зубы, смотря в пол. Она упрямо не издавала ни звука.

— Хватит! — громко сказал Платон Борисович, поднимаясь. Его лицо было полно разочарования. — Агафья, Ульяна. Вы обе уволены без рекомендаций. Зарплата будет выплачена до конца месяца. Выезжайте из поместья до вечера.

Этот приговор прозвучал как гром. И тогда Агафья рухнула. Не в ноги к Платону Борисовичу, а к Елизавете.

Я тем временем преградил дорогу отцу:

— За что увольнять Ульяну? Её оклеветали!

Но мои слова утонули в воплях Агафьи. Она обхватила ноги Лизки, прижалась лбом к шёлку платья.

— Госпожа! Родная! Защити! Ведь я всё делала, как вы говорили! Вы же обещали! Вы сказали, что Ульяну выгонят, а я…

Елизавета отшатнулась, как от гадины. Резким движением она высвободила подол, лицо ее исказилось от гневного презрения.

— Врёшь, тварь! Лжешь! — её визгливый голос заполнил комнату. — Это он тебя подкупил! Алексей! Всё это его грязный спектакль! Они в сговоре! — она ткнула пальцем в мою сторону. — Чтобы очернить меня! Он всегда меня ненавидел!

БАМ!

Платон Борисович со всей силы ударил ладонью по столу. Массивное дерево глухо ахнуло, зазвенел хрусталь графина, из которого недавно я наливал воду Агафье. Воцарилась абсолютная, оглушающая тишина. Отец использовал какой-то навык, так как мне стало тяжело дышать, а служанки побледнели ещё больше. Я кинулся к Ульяне, так как та качнулась от слабости.

Не сказав больше ни слова, не глядя ни на кого, Платон развернулся и вышел из библиотеки. Тут же стало легче, появилась свобода дышать. Тяжелые шаги его гулко отдавались в коридоре, удаляясь, пока совсем не стихли. Федя Игнатьевич испуганно заглянул к нам через открытую дверь. Агафья рыдала.

Елизавета, тяжело дыша, метнула на меня взгляд, полный ненависти. В помещении ощутимо похолодало.

— Ты думаешь, ты победил? — её шёпот был полон ненависти. — Это только начало, щенок. Начало войны.

— Войны в семье быть не может, Елизавета Андреевна, — сказал я тихо, глядя на неё сверху вниз. — Или ты хочешь падения рода Стужевых? Ради своей гордыни?

Её лицо исказила гримаса бешенства. Вся её светская маска рухнула, обнажив озлобленную, мелкую душу.

— Как ты смеешь мне угрожать⁈ — закричала она, уже не сдерживаясь. — Безродный выскочка! Бастард! Ты ничего не значишь!

Я не стал ничего отвечать. Лишь крепче приобнял всё ещё стоявшую ссутулившись Ульяну и повёл к двери. Не зря создал нейтральный щит, так как в спину нам полетел графин, разбившись о него и не причинив никакого вреда.

Моя старушка вздрогнула и благодарно посмотрела на меня. В уголках её глаз были капельки слёз.

Отец показал всю свою гнилую суть. Я ещё собирался поговорить с ним, но, зная его, вряд ли он изменит решение. Ему проще избавиться от факторов, которые, по его мнению, вносят раздор. Вот только он будто в упор не видит главной проблемы. И это печально.

Я не хочу больше быть главой этого гнилого дома. В этот вечер, помогая Ульяне собирать вещи, в голове крутились нехорошие мысли.

Главная проблема в том, что я сам стану безродным бастардом. На обучение мне денег хватит, но вот Василий… Он или так же лишится всего, или останется с моим отцом, в этом проклятом доме.

Но что мне делать? Титул получить не так просто. Для меня выход в Разломе. Выслужиться там, проявить героизм, за который, возможно, смогу выбить себе титул. Точнее, земли, предприятия. Аристократам давали такое за верную службу. А уже к подобному имуществу и боевым наградам я мог требовать себе новую фамилию с титулом.