Интерлюдия

Вип-зал ресторана «Гурман» был погружён в искусственные сумерки: тяжёлые портьеры, приглушённый свет бра, глухие стены, обитые тёмным бархатом. Сюда не долетали ни звуки оркестра из общего зала, ни смех, ни звон бокалов.

Валентин Рожинов сидел в кресле и медленно вращал в пальцах бокал с вином, к которому пока ещё не прикоснулся. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас выражало холодное, сконцентрированное раздражение. Напротив него, в позе, пытающейся казаться расслабленной, но выдававшей внутреннюю скованность, сидел Виктор Хомутов.

— Пять артефактов, — начал Рожинов без предисловий, голос его был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Пять. И ты не смог раскатать в пыль какого-то второкурсника. Барона, Виктор. Объясни это. Мне интересно.

Виктор сглотнул, его пальцы непроизвольно сжали край стола.

— Это было не моё решение! — выпалил он слишком быстро, слишком громко для этой комнаты. — Педсостав академии, комитет… Они ограничили количество в целях «безопасности». Я не виноват, что они встали на его сторону!

— На его сторону, — с лёгкой, ядовитой усмешкой повторил Рожинов. — Ты — магистрат. Ты сам меня уверял, что имеешь достаточно связей, чтобы задавить Стужева. Доказывал, что твоя группа сильна в академии и не для вас устав писан. Не твои ли слова, Виктор? И что теперь? Где были твои сферисты? Или твоё влияние в академии так же призрачно, как и твоя победа на арене?

Лицо Виктора пошло гневными пятнами.

— Да что ты говоришь! — в его голосе прорвалось давнее, затаённое недовольство. — А ты сам? В Тамбове, на твоей же территории, у тебя были с ним проблемы. И чем они закончились? А?

Надменное лицо Рожинова на миг стало абсолютно каменным. Его глаза сузились.

— Не смешивай свои неудачи с моими… временными сложностями. Если бы его не поддерживали озёрские, у меня бы всё получилось. Наверняка он посещал продвинутые курсы в тайне ото всех. И этим летом, возможно, тоже.

— Да? — раздражённо фыркнул Хомутов. — И чего же ты не предупредил меня?

— Ожидал, что ты умнее окажешься. Хотя, ты и во время приезда в Козлов умудрился облажаться и нахамить моей сестре, вынудив меня принять публичные меры. Отчасти это и моя вина, что переоценил тебя, поверив на слово.

Разговор Виктору совершенно не нравился. Он считал, что нашёл в лице Рожинова своего союзника, но тот вёл себя слишком высокомерно.

— Стужев не самый удобный противник, — попытался Хомутов сгладить углы назревающей ссоры. — Как у тебя он незаметно завёл связи с этим, как его, Озёрским? Вот и у меня. Он ведь даже не является официальным членом Лестницы, а те уже его интересы вовсю продвигают. Понятия не имею, как он этого добился.

Повисла тишина на долгие пять минут — обдумать стоило многое. Рожинову казалось, что успех в кармане, но теперь цель словно отодвинулась ещё дальше.

— Так что же тебе нужно, чтобы всё-таки победить его? — голос Валентина был спокоен. — Одно дело — помощь организации, а другое — личная сила. Пусть он даже третьей звезды — должен быть способ его победить.

Виктор задумался, уставившись на закуски, к которым никто из них так и не притронулся. Непомерная гордость в нем боролась с прагматизмом. Признаться в том, что его просто переиграли и превзошли в силе, было невыносимо. Найти внешнюю причину — гораздо легче.

— Мана, — хрипло выговорил он наконец. — У него… неестественно большой источник. Он не устаёт. Мне не хватило выдержки в конце. Будь у меня внешний источник, резерв… Я бы его сломал. Он держался только на этом.

Рожинов смотрел на него с нескрываемым презрением.

— Внешний источник. Ты просишь у меня «Камень Зари», что ли? — он язвительно рассмеялся. — Это сокровище, о которых мы, мирные, можем лишь мечтать. Где я, по-твоему, возьму такую вещь?

— Ты ведь бывал в Разломе, — нахмурился Виктор.

— И что? Ты считаешь, их там каждому практиканту выдают? — Валентин не скрывал своего раздражения. — Я только видел у других, да в руках подержать дали. Всё. Это слишком ценная вещь.

— Я не говорю о Камнях Зари! — отрезал Виктор, пытаясь скрыть своё разочарование. — Аналог. Что-то, что даст резкий, мощный прилив. Или… — в его глазах мелькнула более хитрая мысль. — Наоборот. То, что забирает ману у противника. Гасит его источник. Если бы его пламя в какой-то момент просто… потухло, я бы закончил бой за секунды.

Рожинов перестал вертеть бокал. Его взгляд стал отстранённо-аналитическим. Он откинулся в кресле, оценивая не Виктора, а саму идею.

— Опустошитель… или подавитель, — пробормотал он про себя. — Это уже звучит менее фантастично. Дорого, но в пределах разумного.

Он поднял глаза, в которых уже не было гнева, лишь холодный расчёт.

— Хорошо. Я подумаю. Но это — в последний раз, Хомутов. Следующая твоя дуэль со Стужевым, если она состоится, должна стать его концом. Ты должен переломать ему конечности. Чтобы он в больнице оказался, и ни одно зелье не смогло его моментально излечить. Понял?

— Да понял я, понял, — пробормотал Виктор.

Ломать все конечности Стужеву он не собирался — за это сам бы отхватил. Всё же дуэли проходили в публичном поле.

— Если ты и в этот раз ничего не сможешь сделать, то наше так называемое сотрудничество прекратится. Как-нибудь без тебя решу эту проблему.

Не дожидаясь ответа, Рожинов кивком головы показал на дверь. Аудиенция была окончена.

Виктор, сжав зубы, поднялся и вышел, оставляя Валентина одного.

Если бы встреча проходила в Туле, то он бы диктовал свои правила. Но здесь Рожиновы имели куда больший вес. Да и Хомутову отчаянно нужна была помощь этого парня. Он слишком проштрафился в глазах отца, ещё и это поражение в дуэли… Не хватало, чтобы он задумался о том, что младший брат более достойный наследник. А ведь тому всего год остается до пробуждения дара, это не так-то и много.

Интерлюдия

Утро в особняке Стужевых началось с тихого, но от этого лишь более пронзительного скандала. Солнце ещё только пробивалось сквозь тяжелые штофные занавеси в покоях Елизаветы Андреевны, а воздух уже сгустился от холодного, сдержанного негодования — магию использовать женщина никогда не стеснялась.

Облаченная в утренний пеньюар из голубого шелка, Лиза стояла посреди опочивальни. Её лицо, обычно безупречное, было бледно от якобы пережитого волнения. Чуть дрожащие пальцы с идеально ухоженными ногтями сжимали пустую шкатулку из черного дерева с перламутровой инкрустацией.

— Я не понимаю, — её голос звучал негромко, но угрожающе, — она всегда лежала здесь. Брошь с александритом и бриллиантами. Подарок Платона на годовщину. Я надевала её только в особые дни.

Спектакль был в полном разгаре. Рядом, подобострастно склонив голову, стояла экономка Агафья — главная над слугами, а у дверей — бледная от дурных предчувствий личная горничная Елизаветы. Вчера её не было, так как отпросилась на похороны матери, а вернувшись вечером, обнаружила, что вся её работа выполнена. Кого поставили вместо неё, женщина не знала.

Наконец, в дверях появилась тучная женщина, к которой устремились все взгляды. Рядом стоял дворецкий, Федя Игнатьевич, и крепко держал ее за локоть.

— Ульяна, — строго обратилась к ней Агафья. — Вчера я тебя назначила на уборку личных покоев Елизаветы Андреевны. Сегодня же обнаружилась пропажа броши вот из этой шкатулки, — женщина указала на стол. — Скажи, ты вчера её не трогала?

Лицо женщины побледнело. Её время от времени направляли на уборку в покои хозяйки, но прежде всё ограничивалось лишь выговорами и упрёками в неподобающе выполненной работе. Что-то подобное Ульяна ожидала и в этот раз. Елизавета любила прилюдно унижать слуг. Но чтобы всё повернулось именно так — служанка и подумать не могла.

— Может быть, госпожа, вы положили её в другое место? — осторожно предположила Ульяна, всем сердцем надеясь, что происходящее лишь недоразумение. — После приёма в четверг вы были утомлены…