Но это ледяная магия и факультет льда. Потому Виктора здесь не было и быть не могло. Да и учился он на магистратуре уже, четвёртый курс.

Первой меня заметила подруга сестры и толкнула Марию в плечо. Та тут же изобразила пренебрежение.

— Выйдем, — мой голос прозвучал довольно властно, будто приказ. — Нам нужно поговорить.

Она сверлила меня ненавидящим взглядом, заодно заправляя энергией.

— Я занята. Поговорим позже, — попыталась она пренебрежительно отмахнуться от меня, как от назойливой мухи.

— Уверена, что хочешь, чтобы я говорил при всех? — усмехнулся я.

Этого ожидаемо хватило. Она видела мой взгляд и поняла, что мусор из избы точно не стоило выносить. Ну, хоть какая-то часть ума при ней осталась.

Мария надулась, будто капризный ребёнок, и что-то буркнула подружке. Затем, высоко держа голову, направилась к выходу, демонстративно не глядя на меня. Тоже мне, королева доморощенная.

Я шагнул назад, пропуская её, и двинулся следом, чувствуя на спине десятки любопытных взглядов.

Направляясь сюда, уже приметил, где есть возможность переговорить. Выбрал боковую лестницу. Здесь было шумно от шагов и голосов студентов, заполнивших коридоры на перемене. Эхо гулко разносилось под сводами, но в самой нише, за массивными каменными опорами, можно было говорить, не боясь быть услышанным, если опустить голос до шёпота. Наши слова тонули в общем гуле.

— Что тебе надо? — выпалила она, едва мы оказались в тупике. Её поза была агрессивной: скрещенные на груди руки, взгляд, упёршийся куда-то мимо моего плеча.

— Я всё знаю о Хомутове, — сказал я прямо, без предисловий. — О том, что было сегодня утром.

Она дрогнула, но тут же фыркнула.

— О чём ты? Я не понимаю.

Но её голос сдал. Он звучал неуверенно, фальшиво. И глаза метались, не находя точки, за которую можно было бы зацепиться. Да уж, при любом нажатии сестра не могла врать нормально. Уж что-что, а этот навык у неё был совершенно не развит.

— Всё лето ты с ним виделась, — не вопрос, а констатация факта. Мой голос был наполнен уверенностью в собственной правоте. — Вопреки прямому запрету отца. Так ведь?

Теперь она вспыхнула по-настоящему, одарив меня энергией.

— Это не твоё дело, Алексей! Моя личная жизнь тебя не касается! Или ты побежишь, как последняя крыса, докладывать папеньке? — Мария вложила в эти слова максимум презрения.

Она пыталась взять меня на понт, и это было так предсказуемо и жалко.

— Крыса здесь ты, Маша, — мой голос стал тише и от этого, кажется, только острее. — После всего, что этот ублюдок пытался сделать с тобой… Ты продолжаешь цепляться за него. Скажи честно, ты ещё девочка? Или уже отдалась своему графу?

Я специально вёл себя жёстко, и это сработало. С её лица слетела вся маска. Остались только стыд, унижение и ярость. Со сдавленным, почти животным рычанием она бросилась на меня, забыв о всяком приличии, замахнувшись для удара.

Но я был готов. Поймал её запястье на лету, развернул, ловко скрутил руки за спиной и прижал к себе, лишив движения. Мария вырывалась, сопя, но была слабее. Она или намеренно не использовала магию, все-таки чувствуя границы, либо, что более вероятно, была слишком взволнована для этого и растеряна.

— Конечно, — прошептал я ей почти на ухо, пока она тщетно пыталась вывернуться. — Ты ещё девочка. Иначе бы он уже потерял к тебе интерес и оттолкнул. Значит, дело не в тебе. Неужели он так зол на меня, что ты отошла для него на второй план? И всё, что он теперь готов делать — это мстить мне? Как, например, через это дуэльное приглашение?

Она замерла в моих руках. Её дыхание, прерывистое и частое, было мне ответом. Она не могла выговорить ни слова, потому что я попал прямо в яблочко. Я медленно разжал хватку и отпустил её.

Мария отпрыгнула, как ошпаренная, поправила скомканный пиджак, её глаза блестели от слёз злости и осознания того, что её прочитали как открытую книгу. Но попытку нападения уже не повторяла.

Я тихо рассмеялся. Сухо и без веселья.

— Угадал ведь?

— Ни… ничего подобного! — выдохнула она, но это была уже просто последняя, жалкая попытка сохранить лицо.

— Хотя бы себе не ври, сестрёнка, — сказал я уже почти устало. — И объясни мне тогда. Зачем? Зачем ты так липнешь к этому бабнику? Разве не ты с детства мечтала, что станешь главной наследницей рода Стужевых? Что будешь управлять имениями, заводами и делами? Разве не логичнее направить все силы, чтобы доказать отцу, что ты этого достойна? А ты, вместо этого… что делаешь? Идёшь наперекор его воле, позоришься с первым обратившим на тебя внимание графом с сомнительной репутацией. Зачем? В тщетной попытке выскочить замуж и сбежать из семьи⁈ И тебя даже не смущает, что будешь ты у него не первой женой, а второй? Или третьей? Куда делись твои амбиции во всём быть первой? Быть главной?

Каждое моё слово било прямо в цель. Она слушала, и её высоко поднятый подбородок постепенно опускался. Взгляд, полный ярости, сменился другим — растерянным, пристыженным. Сестра смотрела куда-то в каменную плитку под ногами, губы её дрожали. Она не нашла, что ответить, потому что нечего было отвечать.

Я выдержал паузу, давая ей проглотить эту горечь. Потом развернулся и пошёл прочь, оставив её одну под лестницей, в шуме чужих голосов и шагов, которые теперь звучали для неё, наверное, как насмешка.

В произошедшем не было победы. Я ощущал только тяжёлую, холодную усталость и уверенность в одном: дуэль с Хомутовым теперь была не просто развлечением или очередным вызовом. Этот ублюдок наверняка имеет на меня зуб после Козлова, куда приехал по делам рода. Иначе как бы он мог легально уехать так надолго в другую губернию? А вернулся ни с чем — по сути, с позором.

Интерлюдия

Личные покои Елизаветы Стужевой были её неприкосновенным королевством. Здесь пахло не домашним уютом, а дорогим французским парфюмом, воском для полировки красного дерева и сухим ароматом запертых в витринах фарфоровых безделушек. Зеркала в золочёных рамах отражали не лица, а статус. Даже мягкий свет хрустальных бра был выверен до градуса — льстивый, но не тёплый.

На софе цвета увядшей розы, обитой бархатом, сидела Мария, съёжившись, словно пытаясь стать меньше. Следы слёз высохли на её щеках, оставив лёгкую стянутость кожи, но глаза были снова на мокром месте. Она не рыдала — она хныкала, по-детски всхлипывая, глядя на мать, которая стояла у камина, оперевшись локтем о мраморную полку. Елизавета с ленивой медлительностью капала ароматическую жидкость в специальное приспособление, а потом защёлкнула крышку.

Она была воплощением невозмутимости в своём шёлковом пеньюаре с кружевами, которые стоили больше, чем годовой доход среднего простолюдина. Мать всегда казалась дочери возвышенным существом, мудрой и сильной правительницей. Она ловко манипулировала отцом, хоть и не всегда получалось сделать так, как ей хочется. Но всё равно, сама Мария боялась Платона Стужева. Она когда не видела в нём тепла и участия, лишь вызов и пренебрежение. Потому Елизавета была той самой связующей нитью или соломинкой, за которую Мария хваталась и которой доверяла больше, чем себе.

— … И он сказал, что я… что я крыса, мама! — выдохнула Мария, снова чувствуя, как жгучий стыд подкатывает к горлу. — И спросил… Он спросил, отдалась ли я уже Виктору! Как он смеет⁈

Елизавета медленно повернула голову. Её лицо, сохранившее красоту благодаря строгой дисциплине и недешёвым зельям, было спокойным, как поверхность лесного озера в безветрие. Лишь слегка приподнятый уголок губ обозначала лёгкое недовольство.

— Он смеет, потому что ты позволила ему застать себя врасплох, доченька, — её голос был мелодичным, но в нём не было ни капли сочувствия. Это был голос инструктора, констатирующего ошибку ученика. — И позволила тем глупым девчонкам болтать лишнее. Неосторожность.

Марии не составило труда узнать, что сдали её однокурсницы, ставшие свидетелями встречи с Хомутовым. Но ничего исправить уже было невозможно.