В комнате воцарилась тишина. Я медленно выдохнул, впервые за весь вечер чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Первый этап был пройден. И пройден блестяще.

Интерлюдия

Холодная мраморная плита пола в коридоре, казалось, забирала всё тепло из тела Михаила. Он стоял перед массивной дверью кабинета отца, чувствуя, как поджилки предательски подрагивают. Каждая клеточка его тела помнила — вызов к Виктору Огневу никогда не сулил ничего хорошего.

Память услужливо подкидывала обрывки прошлых «воспитательных бесед»: сдавленное дыхание, приглушённые стоны, запах страха, смешанный с дорогим парфюмом отца, и его леденящий душу, ровный голос, звучавший в такт невыносимой боли.

Михаил сглотнул, пытаясь отогнать навязчивые образы, и нервно провёл пальцем по воротнику рубашки.

Внезапно его отвлекли быстрые, отчётливые шаги каблуков по мрамору — ритмичные, как приговор. Он обернулся и увидел мать. Элеонора шла по коридору, её прямая спина и сведённые брови были красноречивее любых слов. Холодный, испепеляющий взгляд, которым она уставилась на сына, заставил его внутренне сжаться. Он лихорадочно пытался сообразить, чем мог вызвать гнев обоих родителей, но в голове звенела пустота, залитая страхом и искренним непониманием.

Дела Миши только наладились, он отпраздновал победу над Стужевым вместе с друзьями. Завтра понедельник, он жаждал увидеть побитую и пристыженную рожу бастарда. Родители об этом не могли узнать ни пр каких обстоятельствах! Тогда что же случилось?

Не сказав ни слова, Элеонора, не сбавляя шага, с размаху отвесила ему звонкую, оглушающую пощёчину. Удар был настолько сильным и неожиданным, что у Михаила зазвенело в ушах, а в глазах поплыли тёмные пятна. Прежде чем он успел опомниться, мать железной хваткой вцепилась в его предплечье — её тонкие, но невероятно сильные пальцы впились в мышцы так, что он аж передёрнулся от боли — и, не встречая сопротивления, рывком втянула его в кабинет.

Виктор Огнев сидел за своим массивным дубовым столом, уставившись в экран ноутбука. Свет от монитора освещал его неподвижное, каменное лицо. Он поднял глаза, когда жена и сын вошли.

Элеонора не произнесла ни звука, лишь бросила на мужа многозначительный, исполненный молчаливого гнева взгляд. Она резко отпустила руку Михаила, словно избавляясь от чего-то неприятного, и так же молча вышла, прикрыв за собой дверь. Тишина, воцарившаяся в кабинете, была гуще и страшнее любых криков.

Михаил замер на том же месте, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Жгучее пятно от пощёчины пылало на его щеке, но эта боль была ничтожной по сравнению с леденящим ужасом, исходившим от неподвижной фигуры отца. Стук собственного сердца отдавался в его ушах оглушительным барабанным боем. Миша ждал, когда Виктор вынесет свой приговор. За иным отец ни разу его не звал к себе. И когда это, наконец, произойдёт, он знал — начнётся самое страшное.

Тишина в кабинете была густой, тяжёлой, как свинец. Она давила на барабанные перепонки, и каждый вздох Михаила отдавался в ней оглушительным эхом. Пересилив себя, сын посмотрел на отца, оторвав свой взгляд от ковра. Глаза Виктора, холодные и пустые, прожигали насквозь. Миша забыл, как дышать.

— Кретин, — это слово прозвучало негромко, но с убийственной чёткостью. — Сколько раз я тебе говорил? Сидеть тише воды, ниже травы. Об этом Стужеве… вообще забыть и обходить стороной.

Он откинулся в кресле, его пальцы сложились домиком.

— И что в итоге? Разве не ты стоял здесь на коленях? Не ты клялся, что больше не ослушаешься? А теперь… — голос Виктора оставался ровным, но в нём зазвенела сталь, — … мне, главе рода, только что предъявили ультиматум. Астрономическая компенсация. Или я снимаю свою кандидатуру на пост ректора. Иначе дело получает огласку.

Он помолчал, давая словам висеть в воздухе, как приговор.

— Ну? Хоть слово скажи. Что, по-твоему, мне теперь делать?

Михаил, парализованный страхом, сглотнул комок в горле. Его губы дрожали.

— Я… я не понимаю, — просипел он, заикаясь.

Уголок губ Виктора дёрнулся в подобии усмешки. Он лениво пошевелил пальцем, подзывая сына подойти ближе. Тот, повинуясь неосознанному инстинкту, сделал неуверенный шаг вперёд, потом ещё один, словно идя на эшафот.

Когда Михаил поравнялся со столом, Виктор молниеносно вскинул руку и с силой дал ему подзатыльник, от которого у того потемнело в глазах. Прежде чем сын опомнился, отец уже вцепился ему в затылок и с силой пригнул голову к экрану ноутбука.

— А это что такое? — прошипел Виктор у самого уха.

На экране в высоком разрешении шла запись того самого боя. Михаил видел своё искажённое яростью лицо, каждый удар, который он наносил, и финальные судороги Стужева. А поверх клавиатуры лежало официальное медицинское заключение с печатями. Имя пациента — Алексей Стужев. Множественные переломы и много чего ещё.

— Ну? — Виктор не отпускал его, его дыхание обжигало кожу. — Может, есть мысль поумнее?

— Суд… судебная власть под нашим контролем, — выдавил Михаил, пытаясь вырваться. Голос его срывался на фальцет. — Огласка ничего не даст… официального дела не будет!

— В Тамбове — да, — Виктор отпустил его, и Миша выпрямился. В голосе отца звучало раздражение. — Но этот цирк, идиот, был в Козлове! Ты даже не заметил, что тебя отвезли на край области?

Шок и полное непонимание застыли на лице Михаила. Он был абсолютно уверен, что всё происходило в Тамбове. Эта новая информация не укладывалась в сознании.

Ярость Виктора, наконец, вырвалась наружу. Он даже не ударил его — просто с силой толкнул в грудь открытой ладонью. Короткий, мощный кинетический толчок отбросил Михаила через весь кабинет. Парень врезался в высокий шкаф с книгами, с грохотом повалив содержимое на себя, и рухнул на пол, давясь кашлем.

Не глядя на него, Виктор нажал кнопку вызова под столом. В кабинет вошёл бесстрастный амбал-охранник. Молча, одним движением он закинул стонущего Михаила на плечо, как мешок с картошкой, и вышел, прикрыв дверь.

Виктор Огнев остался один в тишине, нарушаемой лишь тихим гулом ноутбука и тиканьем часов. Он медленно развернул медицинское заключение, скомкал его в тугой шар и, зажав в кулаке, поджёг с помощью вспыхнувшего на пальце пламени. Бумага сгорела за секунду, не успев даже обжечь ему кожу. Пепел медленно осыпался на полированную столешницу.

Лицо мужчины оставалось каменной маской, но в глазах, устремлённых в одну точку, бушевала ярость. Астрономическая сумма, политический шантаж, позор… Всё это из-за одного безмозглого мальчишки, который, по иронии судьбы, являлся его кровным сыном.

Его ладони, лежавшие на столе, медленно сжались в кулаки. Несмотря на то, что заключение было уничтожено, Виктор помнил диагноз отчётливо — сломанные рёбра, сотрясение мозга, внутреннее кровотечение… И кратно завышенный ценник за лечение. Всё это — дело рук его сына. Его наследника.

Виктор стряхнул пепел со столешницы на пол, как будто сбрасывая с себя не только доказательства, но и часть собственного бессилия.

Он развернулся, его движения вновь стали резкими и точными. Большим пальцем Огнев-старший нажал на встроенную в стол кнопку связи. Раздался короткий гудок.

— Игнат, — голос Виктора был низким и не допускающим возражений, но оставался ровным, без повышения тона. — Подготовь сто миллионов. Наличными.

В трубке на секунду воцарилась тишина, а затем послышался голос, в котором смешались ужас и недоумение.

— Виктор Петрович… У нас даже в обороте нет такой суммы ликвидности. Это… это нанесёт ущерб основным производствам! Нам придётся…

— Всё, что можно продать, продавай, — голос Виктора оставался холодным, но каждое слово было отчеканено из стали. — Акции, векселя, запасы. Распродавай активы. Я не спрашиваю об ущербе. Я говорю — найди.

Он не повышал голос, но давление, исходящее от этих ровно произнесённых слов, было сильнее любого крика. Секунда тишины в трубке показалась вечностью.