Тем временем на кладбище Воробьева приложила ладонь к губам, а затем провела пальцами по могильному кресту мужа. Это был её маленький ритуал, прощальный поцелуй перед очередным расставанием. Маша посмотрела на Макса, догадываясь, о чем он думает:

– Вы сегодня едете?

– Угу. Пацаны уже ждут, как вернусь, сразу покатим.

– Надолго?

– Дня на три, не меньше. Дороги всё хуже и хуже. Скоро на лошадей пересядем, будем, блин, ковбоями-мародёрами.

– Вчера как раз жеребенок родился, Дина первый раз роды принимала, – Леха подошел к друзьям, не забывая поглядывать на кроны деревьев.

– Она тебе нравится? – неожиданно спросила Маша.

– Дина? Ну, она такая… интересная, – чуть замялся парень.

– Так не теряй времени. Женись, а то Макс отобьет, – посоветовала вдова.

Сова переглянулся с приятелем и снова тоскливо уставился на могилу сестры:

– Не, Леха. Я тебе точно не конкурент насчет Динки. Ты лучше Кира опасайся. А так Маша права, не тормози.

– Ладно, пора возвращаться, батя ждёт.

Друзья зашагали к посёлку и вскоре разошлись по своим делам. Леха ушел помогать отцу, а Макс отправился на очередную вылазку с Маем и Балу.

– Танюша, я пока свободна, хочешь проведать Альберта Борисовича? – предложила Маша.

– Давай! – с удовольствием откликнулась девочка.

Когда они открыли калитку, то поняли, что у профессора проблемы. В кухонном окне зияла большая дыра, а перед домом валялся табурет. Сам Хаимович тяжело дышал, скрючившись на полу.

– У него опять припадок! – Воробьева кинулась к аптечке, затолкала таблетку в трясущийся рот профессора и заставила проглотить лекарство.

Минут через десять Хаимович пришел в себя, взглянул на разбитую раму и обхватил голову руками:

– Мертвецы мерещились. Я видел, точно видел, как один пытался залезть в окно. Я швырнул в него табуреткой, а потом… больно, как больно. Сколько же мне это еще терпеть?!

Девушкас тревогой посмотрела на Альберта Борисовича, выглядел он сегодня совсем неважно.

– Тише, вам нельзя волноваться. Я попрошу Леху вставить стекло. Всё починим…, – попыталась успокоить Маша.

Профессор пропустил её слова мимо ушей. Он знал, что чинить надо не окошко, а кое-что в его голове. Но с этой поломкой уже никто не мог ему помочь. Ученый уставился на Таню, пошамкал сморщенными губами и погладил девочку по макушке:

– Ты учишься? Читаешь?

– Да, у тети Марины сегодня урок географии. Мы с Ксюшей занимаемся.

Хаимович обрадовался и закивал:

– Учись, знание – сила. Я тебя уже ничему не научу, сам всему разучился, – как старая бабка запричитал Альберт Борисович и внезапно расплакался. Психика у него совсем расшаталась.

Воробьёва поморщилась от запаха протухшей каши и принялась мыть посуду:

– Вы сегодня ели?

– Аппетита нет…

– Я сейчас лапши сварю, надо обязательно поесть.

Профессор снова прижал ладонь к ноющему затылку. Отголоски приступа продолжали напоминать о себе. Таня с жалостью разглядывала наставника, она помнила его совсем другим: сильным, смелым, умным, энергичным. А сейчас перед ней сидел несчастный, почти выживший из ума брюзжащий старик с трясущейся головой.

Привязавшись к Маше, девочка отдалилась от наставника. Альберт Борисович не обижался, он радовался за Таню как за родную дочь. Малышка нашла новых друзей, о ней заботились хорошие люди, наконец-то она обрела новую нормальную семью.

Вскоре Воробьева поставила на стол тарелку макарон:

– Ешьте, а нам пора. Мы еще вечером зайдем, после восьми.

Когда гости ушли, Хаимович лениво пожевал немного лапши и вдруг замер с открытым ртом. Он как будто вспомнил что-то очень важное, но тут же это забыл. Мысль безвозвратно затерялась в мутных глубинах памяти. Профессор бросил вилку, поднялся, подошел к дивану и завалился на бок. Он попытался уснуть, но не получилось.

Безделье угнетало Хаимовича, а работать он не мог. Учёный с тоской посмотрел на дверь и захотел прогуляться, но через секунду передумал. Что-то больно кольнуло под ребром и снова зашумело в висках. Альберт Борисович чувствовал себя беспомощным, никому не нужным и проклятым. Когда-то он мечтал стать мессией нового мира, а превратился в балласт, отживающий свой век.

К вечеру профессору вновь стало хуже. За окошком мелькнул силуэт, затем еще один. Но это вернулись не Таня с Машей. Ученого пробрала дрожь. Кто-то в темном балахоне остановился напротив разбитой рамы и откинул капюшон.

– Ты?! Опять ты?! Уходи, тебя нет! Тебя здесь нет! —в панике забормотал Альберт Борисович. Он узнал обезображенное язвами лицо Беркута. Призрак влетел в окно и остановился. Его глаза всё также горели гневом, как в их последнюю встречу.

Внезапно из второй комнаты вышли родители Тани. Обезглавленные, в забрызганной кровью пижаме, они несли свои головы в руках. Всё новые и новые мертвецы окружали перепуганного Хаимовича. За столом, как у себя дома, сидели Арнольд Самуилович с женой. Хозяева придорожного отеля осуждающе смотрели на профессора, они жаждали мести за свои загубленные жизни. В углу у комода появился Курочкин. Доктор бормотал что-то про гибридов и всё время чесался, кусками сдирая с себя кожу. Инспектор Веня с изъеденным червями лицом возник рядом с Беркутом.

Хаимович вжался в диван, затем соскочил на пол, принялся крушить всё вокруг и молотить руками по воздуху. Он дрался с призраками, но не мог их победить. Они окружали, неумолимо сжимали кольцо и вытягивали из профессора последние силы.

Альберт Борисович схватился за горло, задышал хрипло и часто, словно кто-то перекрыл ему кислород. Он понял, что проиграл, и обреченно поник. Осталось закончить лишь одно маленькое дело. Учёный дополз до кухни, открыл ящик и достал нож. Хаимович осмотрелся, выбрал подходящую стену и нацарапал на ней лезвием первую черту. Каждую новую линию он вырезал с ожесточением и болью, будто кромсал собственную плоть.

Выполнив задуманное, профессор приступил к последней задаче. Он вытащил из-под дивана веревку и перекинул через балку. Руки тряслись и не могли завязать петлю, Альберту Борисовичу казалось, что призраки торопят его, подгоняют, требуют скорее всё это закончить.

– Хватить на меня глазеть! Пошли к чёрту!!! Я знаю, что нужно делать, знаю!

Хаимович таращился по сторонам как затравленный зверь. Он не просто видел призраков, он слышал звук их шагов, шуршание одежды, даже чувствовал трупный запах гниения.

Наконец, Альберт Борисович забрался на стул и зажмурился. Вдруг он услышал на улице за окном веселый лай Доджа. Пёс нетерпеливо скулил по-щенячьи и звал хозяина поиграть, как в старые добрые времена.

– Ах ты, чертяка! Как же я по тебе соскучился, ну иди, иди ко мне слюнявая морда, – Хаимович рассмеялся и шагнул навстречу своему единственному настоящему другу. Шагнул со стула в пустоту.

Маша и Таня пришли, как и обещали, в начале девятого. Свет в домике профессора не горел, девушка постучала, но дверь оказалась открыта.

– Странно, обычно вечером он всегда запирается, – удивилась Воробьева и взвизгнула одновременно с Таней. Маша закрыла ладонью глаза девочки и быстро вывела её на улицу.

– Не смотри туда, не надо. Бежим, позовём на помощь!

Через пару минут в комнате Хаимовича собрался весь посёлок. Леха перерезал верёвку, и труп профессора свалился на пол.

– Я днём забыл зайти. Ты про стекло сказала, а я так закрутился, что из головы вылетело, – извиняясь, пробормотал парень.

Но его не слушали. Все смотрели на предсмертную записку Альберта Борисовича. На стене большими корявыми буквами было выцарапано всего одно слово – П Р О С Т И Т Е.

Новые покрышки бодро шуршали по гравию. Вчера Борис и Леха поставили колеса со свежей резиной на все рабочие машины. Чего-чего, а этого добра еще хватало в округе. За зиму разведчики сняли столько колес, что укомплектовали бы целую автобазу. Но даже матерые внедорожники теперь могли проехать не по каждой трассе. Весенние ручьи местами смыли асфальт и так покорёжили полотно, что иногда приходилось останавливаться, браться за лопаты и хоть как-то восстанавливать дорогу.