День тянулся долго. Пленница специально не общалась с Диманом, чтобы остальные ничего не заподозрили. За ужином Натаныч выглядел особенно задумчивым и хмурым, чувствовалось, что его сильно что-то тревожит. Свечка в алюминиевой кружке освещала стол, её пламя время от времени вздрагивало, как будто тоже боялось Харитона.

– Завтра в Междугорку сбегаем. Я, Пух и ты с нами, – главарь тяжелым взглядом посмотрел на Димана.

Тот сглотнул слюну и засуетился.

– Ты дом на одного Вадьку, что ли, оставишь? – Ульяна Андреевна потерла морщинистые руки и бросила жалобный взгляд на мужа.

– Да кому вы тут нужны, по лесу даже зомбаки перестали шататься. Всё вымерло в округе, – раздраженно ответил Натаныч.

Но этот аргумент не успокоил женщин, особенно возмутилась Регина:

– Сегодня перестали, а завтра появятся. Лучше сам тогда останься, а мужики в поселок сходят. С тобой будет явно спокойнее, чем с этим щеглом.

Сам щегол по имени Вадим никак не отреагировал, так как нёс вечернее дежурство на улице и разговор не слышал.

– Ты мне еще поговори! – Харитон резко опустил кулак на стол и у всех разом подпрыгнули кружки с чаем.

Но через пару секунд он чуть смягчился и пошел на компромисс:

– Ладно, рыжий тоже останется. Хватит вам двух этих бравых ребят для охраны?

Диман мельком покосился на Дину, затем на Харитона, но не решился посмотреть главарю в глаза и пробормотал:

– Ствол-то хоть один оставишь?

– Ствол ему оставь еще, – скривил рот в издевательской ухмылке Натаныч, – жопой отстреливаться будешь! Вон, сейчас горошницы нажрешься, арсенал в животе накопишь и хоть в артиллеристы тебя записывай. Опять всю ночь бахать под одеялом громче всех будешь, нам воздух травить.

Главарь говорил с наигранной суровостью, но выглядело это так смешно, что даже губы Дины растянулись в улыбке. За столом и вовсе стоял дружный ржач.

Диман ничуть не смутился, он знал, что когда Харитон шутит – это хороший знак:

– Жопой оно, конечно, тоже можно, но со стволом как-то спокойней.

– Разберемся, – туманно пообещал Натаныч.

Эту ночь должен был дежурить Пух, но из-за «командировки» он получил отсыпной, а смена досталась рыжему. Парень отправился поспать пару часов, пока остальные еще болтали за столом. Дом тем временем скрипел, хрустел и свистел, будто тоже присоединяясь к общему разговору.

Дина подняла глаза к почерневшему закопчённому потолку и поймала себя на мысли, как сильно отношение к месту зависит от компании. Раньше она очень любила Барсучью хату, здесь не раз закатывала веселые пирушки их туристическая братия. Иногда удавалось встретить интересного человека, который находил в этой берлоге приют во время своих странствий. А сколько задушевных ночных разговоров, чудных баек и пробирающих до мурашек страшилок слышали эти стены.

Но вот теперь Барсучья хата показалась ей самым мрачным, отталкивающим и ненавистным местом на земле. Ей хотелось бежать отсюда, прямо в ночь, подальше от грубого смеха Харитона и колючего взгляда Регины.

– Ой, давайте чайку подолью, там еще есть, – засуетилась Ульяна Андреевна, но её остановила аптекарша.

– Да сиди уже, ноги свои скрипучие береги, я сама налью, – Регина поднялась из-за стола, собрала у всех кружки и отправилась к печке, где в ведре теплился на дне чай.

– Да, ноги сегодня весь день гудят, видать, к морозам, – пожаловалась между делом супруга Пуха.

– Холод – это хорошо, для зомбаков он страшнее, чем для нас, – облизнув губы, ответил Павел Дмитриевич.

– Когда на улице минус сорок врежет, нам тоже мало не покажется, – брюнетка вернулась к столу с двумя кружками, для себя и Натаныча. Затем налила супружеской чете Пухов, а Дина последней получила дополнительную порцию чая.

Пленница посмотрела на коричневую жидкость, надеясь, что ей хотя бы не плюнули сюда. Она несколько раз подула и сделала осторожный глоток. Горячий напиток слегка обжог губы, Дина отставила его в сторону и в этот момент почувствовала на себе пристальный взгляд Регины.

«Хватит уже на меня так пялиться, ведьма чертова! Не я твоего Харитошу соблазнила, а он меня изнасиловал! Нечего меня обвинять», – мысленно выплеснула накатившую злобу наложница. Ей так хотелось схватить свою бучарду и разбить голову им обоим.

Дина отпила треть кружки и почувствовала, что хочет в туалет:

– Ладно, я тоже спать.

Никто её не удерживал, не просил поболтать еще немного. Всем было на неё плевать. Девушка легла и почувствовала, как немного тошнит и кружится голова.

«Еще не хватало залететь от этой мрази», – подумала пленница, перед тем, как погрузиться в сон.

Прошла ночь, наступило утро, а сон все не заканчивался. Вернее, он перерос в тяжелый изнуряющий кошмар. Дина словно провалилась в глубокий темный колодец, где-то наверху маячил лучик света, но она никак не могла до него дотянуться. Кожей девушка чувствовала холод, её трясло и знобило, но внутри что-то жгло, словно она проглотила раскаленный уголек из печки.

На мгновение Дина пришла в себя и услышала обрывки фраз. Голоса казались такими далекими, как будто люди говорили где-то на улице.

– Помирает, сердешная, – донесся голос Ульяны Андреевны. Затем раздался глубокий вздох Пуха:

– Дай ей еще аспирина…

Голоса гудели над ней словно огромные ленивые мухи, периодически хлопала дверь, слышались шаги. Как будто из прошлой жизни явилось далекое воспоминание, что сегодня день побега.

«Рыжий, наверное, уже свалил», – успела подумать девушка, прежде, чем в очередной раз потерять сознание. Ее рвало, выворачивало всю изнутри, словно организм хотел выбросить из себя кишечник.

– Баба… баба… бабуля, картошки надо накопать… я в погреб уберу, а то дожди пойдут, сгниет вся, – дрожащими губами лепетала Дина, в тот момент, когда Ульяна Андреевна мокрой тряпочкой протирала ей лоб.

– Чего она там говорит? – раздался знакомый хриплый голос, но Дина никак не могла вспомнить, чей он.

– Бредит…, бормочет что-то несуразное. То про бабку свою, то про тайгу, мать вроде вспоминала.

– Блевотину вынеси, воняет на всю хату! – грубо потребовал тот же голос.

Дина поняла, что умирает. Она осознала это на удивление четко, когда разум на мгновение прояснился. Но вместо страха, почувствовала себя скорее виноватой за то, что не успела что-то сделать. Но перед КЕМ и ЧТО – девушка никак не могла понять.

Горечь от желчи снова наполнила рот, пленница попросила воды, но никто её не услышал. Огромным усилием Дина приоткрыла глаза и увидела лишь темноту. Все спали, от огарка свечи еще шел тонкий дымок. Дрова трещали в печке, время от времени выбрасывая из заслонки красные искры.

– Пить…, – повторила Дина в пустоту. У неё не осталось сил, чтобы встать и даже пошевелить рукой. Голова снова закружилась, и девушка погрузилась в место более темное, чем ночная комната.

Стайка красногрудых снегирей оживленно перекликалась на лапах старой сосны. Внезапно птицы умолкли. В воздухе вместо их веселого чириканья раздался странный гул, словно приближался огромный рой шершней. Но откуда могли взяться шершни в этот морозный осенний день? Рокот нарастал. Снегири вспорхнули с дерева и затерялись в подлеске. Через несколько секунд в небе показалась большая винтокрылая машина. Природа в этих местах уже успела отвыкнуть от звука и вида человеческих изобретений. Вскоре вертолет скрылся за перевалом. Птицы, почувствовав, что опасность миновала, вновь устроились на ветках сосны и продолжили свои переговоры.

Таня лежала в своей кровати на втором этаже и спала так глубоко, что её можно было принять за мертвую. Только мертвецы холодные, а лоб девочки раскалился настолько, что казалось – еще чуть-чуть и волосы начнут дымиться. Глухой, разрывающий легкие кашель также напоминал о том, что малышка еще жива.

Таня слегка пошевелила ногой, и серый плюшевый заяц свалился на пол с края кровати. Она не заметила этого. Девочка даже не слышала, как за окном, поднимая снежный вихрь, садится большой вертолет. В её комнате зазвучали голоса, но малышка не могла разобрать ни слова. Ей снились кошмары, и реальность время от времени смешивалась со сном. Таня то приходила в себя, то вновь проваливалась в трясину, в которую затягивала её болезнь. И с каждым разом она погружалась всё глубже и глубже. Дышать становилось труднее и больнее. Хворь утягивала её в темное и страшное место, откуда уже не возвращались. Молодой организм чувствовал это и боролся из последних сил. Но силы таяли, словно снежный ком около горячей печки.