– Стоп, а Танюха где?

Додж поднял морду к потолку и заскулил. Затем метнулся к лестнице и замер возле неё как вкопанный. Печь тревожно затрещала дровами, чем-то напоминая брюзжащую старуху. Недоброе предчувствие появилось у профессора, он поднялся на второй этаж, но девочки в доме не оказалось.

– Я же говорил никуда не уходить и дверь не открывать! Вот непутевая! А ты куда смотрел?! Зачем ее выпустил?! Она же маленькая, глупая!

Альберт Борисович злобно отчитывал и ругал испуганного пса. Додж распластался на коврике, виновато прижал уши и лишь робко моргал. В углу забили высокие маятниковые часы, неизвестно откуда здесь взявшиеся. Хаимович тяжело вздохнул и полез в аптечку:

– Чуть не забыл, уже двенадцать, надо уколы делать.

Ученый быстро накинул грязный пуховик, схватил шприц и вышел на улицу. Тропинку к сараю успело порядком занести снегом, и профессор проваливался по колено при каждом шаге. В стойле, где раньше жила белая кобыла, теперь на соломенной подстилке ютились Веня и Жека. Пленники стучали зубами от холода, но ничего не могли сделать. Их руки и ноги были туго связаны, глаза закрывала плотная повязка, а рот затыкал кляп.

Альберт Борисович вколол обеим инъекцию и облегченно выдохнул:

– Фуууух, вроде успел.

Зараженные услышали голос человека и злобно зарычали. Шорец оскалился и попытался подняться на отмороженные ноги, а из горла инспектора Вени вырвался голодный жалобный стон. Хаимович с легким удивлением рассматривал бывших товарищей, но он четко помнил, что ему нужно каждый день колоть им вирус, иначе они опять превратятся в здоровых людей.

«Их иммунитет сильнее, чем я думал, он побеждает „Новую звезду“. Нужно еще поработать над вирусом. Иначе от него быстро найдут вакцину, и мой план провалится», – с тревожным чувством Альберт Борисович направился обратно в дом.

Додж сидел у печи, отвернувшись от входа. Что-то зловещее теперь исходило от его фигуры. Кроваво-красные слюни капали из пасти, под лапами уже собралась небольшая лужица. Ученый в нерешительности замер у порога. Стало холоднее и темнее, словно солнце скрылось за тучами, хотя небо оставалось безоблачным.

Где-то вдалеке раздался тягучий, тоскливый, озлобленный вой. У профессора по коже побежали мурашки.

«Его же убили, я сам видел! Он подох! Жека его пристрелил, а потом шкуру снял!»

Но вдруг Альберт Борисович сообразил, что если шорец заразился, то не мог убить волка. В голове не сходились факты. Тем временем вой повторился. Но уже ближе, как будто серый хищник пробежал за эти мгновения целый километр. Неожиданно Додж поднял морду и ответил таким же воем. Еще несколько секунд – и волк подал голос у самого крыльца. Хаимович схватил ружье и выглянул в окно, на снегу четко пропечатались свежие следы от лап хищника. Пёс снова завыл, еще громче и протяжнее.

– Да заткнись ты, балбес! – рявкнул профессор и повернулся. Но вместо Доджа перед ним сидело странное существо с телом собаки и головой волчицы. Желтые зрачки зверя с лютой злобой уставились на человека. Альберт Борисович попятился к порогу, в этот момент за спиной послышался скрип открывающейся двери и хриплое дыхание волка. Хаимович понял, что его окружили и сейчас растерзают на куски. Ноги словно прилипли к полу, с огромным усилием он сделал шаг, а затем потерял сознание.

Профессор резко поднялся, ударившись рукой о стенку камеры. Он слегка поморщился, потер запястье и снова растянулся на жестком матрасе.

«Кошмары будут преследовать меня до конца дней. Я даже не знаю, что хуже: засыпать или просыпаться. Страшно и тут, и там».

Альберт Борисович привстал и нащупал выключатель. Его поселили в комнатке, где на нескольких квадратных метрах умещались только кровать и тумбочка. Одежда висела на крючках около двери. Аскетичная келья с холодными крашеными стенами, в которой едва можно было развернуться. Теперь он – почетный пленник, хотя скорее мертвец с отсрочкой. Ему разрешат дышать ровно столько, сколько он будет полезен. А когда этот молодой смуглый улыбчивый вирусолог узнает всё, что ему нужно, то Хаимович, как отработанный материал, отправится в лес кормить волков.

«Волки, опять эти волки», – профессор вспомнил сон, где он играл с Доджем, и стало еще тоскливее. На мгновение Альберт Борисович поверил, что четвероногий друг и в самом деле вернулся. Но это лишь жестокая игра подсознания. Оно напоминало, кого он потерял и кого убил, и постоянно тревожило кровоточащую рану в душе.

«Как там Таня? Жива? Этот… Курочкин обещал, что спасет её. Хотя, чего стоят его обещания. А если её больше нет? Что тогда?!», – Хаимович представил мертвое холодное тело девочки. Её посиневшее лицо и ледяные руки. Он представил, что больше никогда не услышит этот тонкий голосок, который мог быть веселым и звонким как колокольчик или трогательным, как плачущая скрипка. Ученый задрал голову и сквозь потрескавшиеся линзы очков принялся изучать потолок. Тут даже повеситься негде было.

– Они не получат вакцину. Никто её не получит, если Таня умрёт, – дал сам себе клятву Альберт Борисович. Из его горла вырвался глухой кашель, профессор облизнул пересохшие губы и ощутил легкую боль глубоко внутри.

Дверь внезапно открылась, следом раздался незнакомый командный голос:

– Проснулись? Выходите!

Конвой сменился, и теперь его сопровождал новый надзиратель. Хаимовича отвели в медицинский отсек, где ждал бодрый и жизнерадостный доктор Курочкин.

– Хорошие новости. Впрочем, вы сами всё видите, оставлю вас наедине. Но ненадолго, поболтайте пару минут, у нас еще уйма дел сегодня, – Роберт Харисович подмигнул профессору и вышел в коридор.

Таня лежала на кровати, всё еще бледная, изможденная, но в её глазах уже светилась жизнь. Глаза не врали – болезнь отступала. Альберт Борисович присел на самый краешек койки и потрогал лоб девочки:

– Жар спал, жить будешь.

– Где мы? Мне снился такой странный сон…

«Поверь, мне тоже. Но про свой кошмар я лучше промолчу», – грустная улыбка мелькнула на губах наставника.

– Я летела! А вокруг все шумело …, мне было страшно, больно. А потом ангелы. Я видела лицо ангела, она такая добрая, и глаза синие-синие!

– Всё хорошо. Мы прилетели сюда на вертолете, это вроде больницы, тут есть доктор, лекарства. Ты скоро поправишься.

– А потом мы вернемся назад? В наш домик?

– Конечно, – сглотнув комок, соврал профессор. Он почти сам себе поверил.

– Я уже соскучилась по Белянке, она же голодная. И кролики…, – вдруг заволновалась девочка, на её щеках снова вспыхнул болезненный румянец.

– Наш друг дядя Женя о них позаботится. Я оставил ему записку. С ними всё в порядке.

После этих слов Таня успокоилась, её голова погрузилась в подушку, и малышка устало закрыла глаза. Альберт Борисович услышал шаги позади себя, но не стал оборачиваться.

– Отдыхай, я скоро приду, – наставник погладил девочку по тонкой бледной руке.

В дверном проеме Курочкин беспокойно поглядывал на часы. Доктор провел ладонью по свежевыбритому подбородку и запустил пальцы в черные как мазут волосы:

– Не хочется вас разлучать, но пора идти к Мирону Михайловичу. От этого разговора будет зависеть очень многое.

Роберт Харисович сопроводил коллегу по коридору до мрачного кабинета, где в облаке сигаретного дыма угадывался профиль майора Власова. Тот сидел за столом, погрузившись в книгу. Наконец, профессор смог разглядеть его лицо без респиратора.

Майор затушил окурок в переполненной пепельнице и угрюмо уставился на пленника. Власов и Хаимович молчали несколько секунд, словно оценивая друг друга. Профессору показалось, что хозяину бункера около пятидесяти, может чуть больше. На высоком выступающем лбу офицера складками бугрились морщины. Почти лысый череп покрывали короткие, редкие, но жесткие, словно проволока, волосы, они топорщились из головы, будто иголки. Широкий нос с большими ноздрями, то и дело шмыгал, майора донимал хронический насморк. Недельная щетина тянулась от висков до массивного кадыка. Тяжелая нижняя челюсть чуть выпирала, придавая командиру еще более устрашающий вид. Роста он был невысокого, но крепко сбитый, как английский бульдог.