– Давно едите человечину? Смотрю, уже руки трясутся? Не завидую вам, уже все признаки на лицо…

– Какие признаки? – злобно рявкнул маньяк, – чего ты болтаешь?! Хочешь, я тебе язык живому отрежу, а девчонка его сырым сожрет? Хочешь?!! Ааааа?

– У вас обоих болезнь Куру. Или по-другому Смеющаяся смерть. Твоя мать, видимо, на последней стадии. Вряд ли ты, тупица, поймешь всё, что я тебе сейчас скажу, но попробую объяснить. Из-за того, что вы едите человечину, в вашем организме развиваются особые белки – прионы. Это очень плохо, потому что эти самые прионы поражают другие клетки организма. Происходит нарушение в центральной нервной системе, отсюда – дрожь и эта идиотская улыбка на лице старухи. Скоро ваш мозг станет рыхлым как губка, хотя у тебя, судя по всему, этот процесс уже в самом разгаре. А дальше – мучительная смерть, полная боли, страданий и слез, – каждое слово Альберта Борисовича было пропитано злобной иронией и издевкой.

– Я тебе сейчас покажу, что такое боль, – Гриша оскалил зубы, сжал нож, отвернулся от девочки и сделал шаг навстречу пленнику. Ученый невозмутимо сидел, поджав под себя ноги. Маленькая свечка плохо освещала комнату, и хозяева не заметили, что веревки на жертвах уже не так сильно натянуты. Хаимович мгновенно поднялся и со всей силы ударил противнику ногой в пах.

Гриша согнулся пополам и открыл рот, гримаса на его лице одновременно выражала боль, шок и удивление. Он даже не сразу застонал, в первую секунду раздался лишь тихий свист, как из закипающего чайника, а потом уже слабый вздох. Профессор не дал ему опомниться и врезал коленом в висок. Маньяк выронил нож и свалился на пол без сознания.

Всё произошло так быстро, что хозяйка застыла на месте, не в силах пошевелиться. Когда, наконец, до воспалённого мозга людоедки дошло, что инициатива перешла к их жертвам, она охнула и бросилась к выходу. Но Таня не дала ей скрыться, девочка схватила старуху за ногу, та потеряла равновесие и растянулась пластом. Металлическая кружка со свечкой стукнулась об пол, но огонек не погас.

В этот момент Гриша очнулся и открыл глаза. И тут уже Альберт Борисович дал волю своей злобе. Он пинал его ногами и бил головой об пол, разбивая морду в кровь. Маньяк, обмочив от страха штаны, визжал и стонал, закрывая лицо руками. Хаимович так увлекся, что забыл про мамашу.

А тем временем хозяйка, скрипя зубами, приподнялась и встала на карачки. Таня запрыгнула на нее сверху и начала колотить бабку своими маленькими кулачками. Неожиданно немощная старуха резко развернулась, сбросила с себя ребенка и тут же набросилась на малышку. Людоедка впилась толстыми желтыми ногтями в шею Тани, из глаз девочки брызнули слёзы, она стала задыхаться.

Профессор отступил на два шага от окровавленного тела Гриши. Ученый поднял нож, подошел к хозяйке сзади, оттянул ее голову за волосы и с размаху ударил кулаком в ухо. Что-то хрустнуло, бабка рухнула с глухим стоном, уже не в силах подняться. Наставник посмотрел на девочку, у неё из глубоких царапин на шее сочилась кровь:

– Как ты? Цела?

Таня, молча, кивнула, ей больно было говорить.

– Иди в дом, оденься. Принеси пистолет, мачете и фонарик, они в комнате, – произнес наставник, провожая взглядом ребенка до дверцы в шкаф.

Девочка быстро выбежала, и Хаимович остался один на один с людоедами. Мать и сын лежали у стены, боясь пошевелиться. Их злобные трусливые глаза смотрели на ученого с яростью загнанных шакалов.

– Как я уже сказал, ваша болезнь смертельна. Но она Вас не убьет, это сделаю я. Да, это будет мучительно, но чуть быстрее, чем Куру. Можете не благодарить…

Обезумев от страха, Гриша издал отчаянный визг, подскочил на ноги и с диким воем бросился на Альберта Борисовича. Тот выставил вперед нож, но маньяк налетел на него с такой силой, что от удара оба потеряли равновесие. Они упали, людоед навалился на Хаимовича сверху и в глазах старухи заблестели огоньки триумфа.

Их борьба и возня длилась несколько секунд. Вскоре Гриша взвыл от боли и закатил глаза. Профессор столкнул с себя его тело и выпрямился. Ученый по-прежнему держал нож в руке, с которого теперь капала кровь. Хозяйка заверещала, проклиная бывшего пленника, и кинулась к сыну:

– Зарезали! Сволочь! Чтоб ты сдох! Я тебя живьем сварю! И малявку твою сварю! Гнида! Гнида! Разрублю тебя на части и зажарю! Чтобы у тебя глаза сгнили, и черви тебя живьем ели! Мразь! Сука! Аааааааа!

В этот момент в комнату вернулась Таня. Наставник, не обращая внимания на истерику бабули, спокойно взял оружие с фонариком:

– Спасибо. Выйди, посмотри, как там Додж. И закрой дверь за собой. Не заходи сюда больше, я скоро приду.

Альберт Борисович положил фонарик на пол, так чтобы он освещал тела пленников. Затем отбросил нож в сторону и стал поигрывать любимым мачете. Старуха закрывала собой тело сына, словно надеясь уберечь его этим от казни. Хаимович со всей силы пнул бабку, и та откатилась в сторону. Профессор обошел Гришу и первым ударом отрубил ему запястье на правой руке. Маньяк так страшно и громко взвыл от боли, что ученый невольно отшатнулся. Людоед затряс культей, разбрызгивая кровь, затем встал на четвереньки и пополз к старому дивану, на котором еще недавно так безмятежно спал.

– Куда пошел?! Отдохнуть захотел?! – гаркнул Альберт Борисович и вторым ударом рассек ему мясо вдоль позвоночника. Гриша повалился на живот и прижался лицом к полу. Он все еще дышал, его лицо было перемазано смесью из крови, грязи, соплей и слюней. Жуткий жалобный вой и плач ни на секунду не затихал в комнате.

Профессор решил ускорить процесс. Еще несколько ударов, отрубленных конечностей и – голова маньяка, наконец, отделилась от тела.

Из красных воспаленных глаз старухи катились слезы. Она, не отворачиваясь, видела казнь сына от начала до конца. Хладнокровно убив и съев столько людей, хозяйка страшно закричала при виде гибели единственного родного и близкого ей существа. Волоча одну ногу, женщина приблизилась к трупу и легла сверху.

– Убей, убей, убей, убей меня…, – как в бреду бормотала бабка. Ее рот снова не к месту растянулся в улыбке, старуха не могла уже себя контролировать.

Тошнота подкатывала к горлу Хаимовича. Ему хотелось на свежий воздух, прочь из душного смрада этой темницы. Он сплюнул на пол и замахнулся. Хозяйка не поднимала головы, она сотрясалась в рыданиях, обнимая изрубленное на куски тело сына. Через секунду сталь коснулась её шеи.

Альберт Борисович быстро вышел из тайной комнаты и запер на ключ дверь шифоньера. Затем сложил свои вещи в рюкзак, еще раз осмотрелся и покинул дом.

Таня стояла на крыльце и озиралась по сторонам. От Доджа остался только порванный кусок веревки, которой его привязали к будке. Повсюду были видны следы лап, но пес пропал.

– Я звала, искала, но его нигде нет, – всхлипнула девочка и схватила за рукав наставника.

– Погоди-погоди, сейчас посмотрим.

Альберт Борисович с волнением посмотрел на дымящуюся коптильню около бани.

«Неужели, они начали с него?» – с отчаянием подумал профессор, уже жалея, что слишком быстро убил маньяков.

Ученый свистнул несколько раз, но боксер не показывался. Хаимович с Таней спустились к реке, а затем проверили баню. В ней бурлил большой котел с водой, в котором старуха-людоедка хотела сварить девочку. Альберт Борисович вышел на улицу и, наконец, со страхом заглянул в большую коптильню. В ней дымились березовые щепки, а на железных давно немытых крючьях висели присохшие куски мяса предыдущих жертв. Этот железный ящик Гриша приготовил для него.

Где-то вдалеке прозвучал глухой оружейный выстрел. Ученый колебался, он ни минуты не хотел задерживаться возле проклятого дома.

– Доооодж! Доооооодж! – хором кричали мужской и детский голос, но питомец не появлялся.

Профессор подумал, что разрубленное на куски тело четвероного друга могло лежать на кухне в кастрюле на печке. Больше всего ему не хотелось проверять это предположение, но пришлось идти.

Внезапно Таня услышала шуршание в кустах. Между веток показалась голова собаки, который внимательно принюхивался. Пес вышел на открытое место, а затем побежал к хозяевам, виляя обрубком хвоста. На его ошейнике болтался кусок веревки, которую он старательно пережевывал всю ночь.