— Как успехи, молодой человек? — ко мне в палату вошёл Леонид Сергеевич. Как узнал у медсестёр, именно он является совладельцем, а по совместительству и главным врачом небольшой клиники для таких безнадёжных больных, коим являлся я сам.

— Никак, доктор, — ответил, вновь уронив на кровать мячик.

— Не расстраивайтесь, у вас всё впереди. Кстати, я пришёл не один. Входите товарищ офицер, — и в палату вошёл незнакомый полковник. Его погоны словно специально выглядывали из-под небрежно накинутого халата, а безупречно сидевшая парадная форма так и кричала пафосом и надменностью.

— Штабнюк пожаловал, — пробормотал себе под нос.

— Что вы сказали, молодой человек? — забеспокоился доктор.

— Ничего, всё нормально. Поправьте пожалуйста одеяло, сам не достану, — мне было стыдно показывать своё измождённое тело постороннему человеку.

— Хорошо, хорошо, — оживилась медсестра, накрывая одеялом.

— Спасибо милочка, оставь нас, — спокойно произнёс доктор и медсестра, прикрыв за собой дверь, удалилась. Всё это время полковник с плохо скрываемой брезгливостью осматривал палату, изредка бросая взгляд на меня.

— Товарищ… — замешкался Леонид Сергеевич.

— Полковник Самойлов Игорь Алексеевич, — оживился офицер, — от имени и по поручению командования, поздравляю старшего сержанта Провоторова с выздоровлением и заслуженной наградой. Выражаю глубокую…

Полковник говорил заученные витиеватые фразы, а что мне бросилось в глаза и резануло по уху, так то, что присвоили на ступень выше звание. Приятно, да. И награда. Да, тоже приятно. Конечно не звезда героя, но орден «За личное мужество и проявленный героизм» с мечами, высокая оценка свершённого подвига. А вот дальше.

—…личным приказом Министра обороны, вам, товарищ старший сержант, исходя из тяжести понесённого ранения, проявленного при исполнении воинского долга героизма, назначена пожизненная пенсия…

«Пенсия!!! Я в отставке! И это в двадцать четыре года, и в добавок инвалид, что не может себя обслужить. Даже одеяло поправить самостоятельно не в состоянии»…

С трудом, находясь на грани нервного срыва, прошептал:

— Служу Отечеству!

«Только бы не завыть», — уговаривал себя, сдерживая накатившееся состояние отчаяния и тоски. Тоски по родителям, что не дожили до того момента, когда их сына наградили одной из высших боевых наград и отчаяния, что мечта детства стать офицером, лучшим солдатом, так и канула в лету. Меня комиссовали. Комиссовали по ранению, что и понятно. После таких ран вернуться на службу не то что проблематично — невозможно. Хорошо, что в дурку не упекли. Я ведь доктору не говорил, что с частой периодичностью во сне мне мерещатся видения. Где я какой-то офицер Глен, что свершает такие подвиги, которые нашим лучшим воякам и не снились. В один из дней, когда в очередной раз ко мне пришёл Леонид Сергеевич я осторожно попробовал с ним поговорить на эту тему. Я не на шутку боялся, что у меня раздвоение личности. Ночью, в красках, словно в живую я жил личностью этого Глена, а проснувшись, днём, почти всё помнил: о пережитых боях, о нескончаемых сражениях и первое время мне было очень трудно понять. Так кто я?

— Знаете, Геннадий, человеческий мозг настолько сложная штука, — говорил доктор, — что сразу и не ответишь, что реальность, а что вымысел. Есть такой эксперимент, точнее не эксперимент, а реальность. Знаете, есть люди, кто не различает цвета?

— Дальтоники?

— Да, именно они. Так вот, несколько десятилетий назад изобрели прибор, позволяющий им видеть окружающий мир в цвете и знаете, сначала думали это прорыв в технологии лечения этой болезни, но потом оказалось, что прибор никому не нужен. Те, кто его использовал, потом от них отказывались. Их мозг привык к серому изображению и менять восприятие мира, что с детства окружал они не пожелали. Замечу, большинство млекопитающих видят окружающий мир совсем не так как мы с вами. И это не только из-за бинокулярного зрения, но и цветовой гаммы…

— Извините, доктор, но я не понял, к чему это? — Леонида Сергеевича необходимо было возвращать в тему разговора, а то он бывало уходил в такие дебри, удаляясь от темы, что не сразу и поймёшь, с чего начинался разговор.

— К тому, дорогой друг, что вы перенесли сильнейшую контузию, а к ней добавилась многолетняя кома. И видения или как вы сказали, сны вполне укладываются в эту картину. Мозг человека не изучен в полной мере. Возможно травма головы послужила каким-либо триггером. Может в детстве вы смотрели фильмы или читали книги и сейчас эти образы с новыми красками возвращаются. Кстати, вчера на осмотре вы мне говорили, что головные боли вас не беспокоят.

— Да, доктор. Головные боли не беспокоят, но видения, сны.

— Радуйтесь, молодой человек. У перенёсших такое серьёзное ранение головные боли длятся годами, возвращаясь с постоянной периодичностью и лекарства не помогают.

На этом разговор о своих видениях я больше не поднимал. Возможно доктор прав. С детства я хотел стать солдатом и возможно именно с этим Гленом у меня ассоциируется лучший солдат. И у меня появилась другая, первоочередная задача. После долгих уговоров доктор сдался и согласился, что постоянный присмотр за мной излишен, и теперь ночами я оставался в палате один.

— Надо встать, ты сможешь. Сможешь!!! — говорил себе, в очередной раз заставляя не лежать безвольной куклой, а пробовать самостоятельно делать шаги. Под присмотром врачей и санитаров целых две недели я потратил чтобы только спустить ноги с кровати. А после того, как ночной надзор за мной отменили, то и ночью, оставшись один, продолжал занятия. Страхи, что, уснув и вновь окунусь в красочные картины жизни неизвестного капитана меня не пугали, а наоборот. Если тот, кто называет себя Гленом вытворяет такое, на что не способен крутой спецназёр, то почему я просто лежу и тешу своё самолюбие. Мол, выжил, очнулся, а он — Глен, как мне приснилось в прошлую ночь, с переломанными конечностями вынес на себе своего товарища и вернулся в строй.

Я смотрел на свои тонкие, исхудавшие ноги. С того момента, как впервые их увидел, они более-менее приобрели нормальный вид. Цвет кожи из болезненно бледного приобрел розоватый, телесный оттенок, но множество шрамов — последствий осколочных ранений и следов от операций так и остались.

— Ничего. Мне не на подиуме с голыми коленками ходить, — пробормотал, отталкиваясь, вставая. Голова закружилась, перед глазами побежали чёрные пятна. Я едва не упал, потеряв равновесие, но удержался, сделав шаг. И это мой первый шаг за долгие пять лет, что лежал без сознания, прикованным к кровати. Ещё один шаг, и я с трудом удерживаю равновесие, балансирую руками. Ступни ног едва отрываются от пола. Я шаркаю по гладкому, холодному полу, делая ещё один шаг, а на лице появляется улыбка. Я иду! Я могу ходить! Пусть по стеночке, держась за опору, но я всё-таки могу ходить. Правду говорил доктор, что со временем двигательные функции восстановятся, главное тренироваться, загружать понемногу мышцы, чтобы кровь начала циркулировать, а мышцы сокращаться. Делаю ещё один шаг. Останавливаюсь. Дальше опоры нет.

— Ну кто так строит⁈ — выругался. В стене имелась ниша, где установлены медицинские аппараты. Остановился, задумался, как их использовать в качестве опоры.

— Вроде закреплён надёжно, вот только низкий. Едва до пояса достаёт, а до следующего края стены сразу не дотянусь, — проговаривал свои действия. Мне так спокойнее, — нет, не получится, не достану, — попробовал рукой опереться за неизвестный мне медицинский аппарат, но он находился слишком низко, а на плохо гнущихся ногах наклониться не получалось, а тем более потом сделать следующий шаг.

— Ладно. Попробуем теперь без опоры, — только успел проговорить, как услышал сзади, где располагалась входная дверь, громкий визг. Испугался, попытался обернуться, но не удержал равновесие и повалился на пол, больно удавившись о твёрдое покрытие плечом.

— Что ж вы, молодой человек, — утром на осмотре, сокрушался доктор. Ему доложили о моих похождениях и вновь устроенном переполохе. Оказывается, санитарка каждые три часа обязана заходить в палату и проверять состояние больного. Давняя инструкция, хотя все аппараты жизнеобеспечения подключены к стационарному пульту, где дежурит медсестра и изменение состояния больного контролируется удалённо, но в этой частной клинике руководствуются тем, что лучше личного визуального контакта не было и нет.