Услышав этот голос, профессор улыбнулся, но тут же сурово спросил:

– Кто еще здесь? Говори быстро!

– Никого, никого, я один живу, – ответил мужик, не поднимая головы.

Альберт Борисович заметил, что тот трясется от страха и уже наверняка прощается с жизнью:

– Хреново ты, Веня, оборону держишь. Сидишь в своей тайге и, видать, не знаешь, какие сейчас времена. Вставай давай, в гости мы к тебе. Надолго.

Хозяин с кряхтением поднялся, вытаращив удивленные глаза на Хаимовича. Руки у мужика еще тряслись, но лицо уже растянулось в радостной улыбке:

– Алик? Ты?! Да ну… ёлки-волки, да как же так? Правда, ты?!

– Ну, как видишь – я! Другой бы уже пристрелил тебя, даже не поздоровавшись, – профессор опустил автомат и протянул приятелю руку.

– Рассказывай! Как? Откуда? Что там… в цивилизации?

– Чуть позже, я не один. Со мной… гм… попутчица, сирота она, как приемная дочка теперь вроде мне стала. Сейчас вернемся.

Через десять минут лошадь уже стояла в теплом безопасном сарае, Додж грыз кости возле печки, а люди сидели за большим кедровым столом. Хозяин быстро организовал поздний ужин и достал бутылку чистого спирта.

Чайник уютно свистел на печи, где-то за печкой скреблась мышь, а под потолком чуть слышно трещал сверчок. За столом тем временем вовсю шел разговор. Альберт Борисович долго рассказывал про их путешествие, начав с того, что «некие бандиты» ворвались в его загородный дом. Профессор отметил смелость Тани, которая освободила его, после чего они сбежали и сожгли захватчиков заживо вместе с коттеджем. При каких обстоятельствах Хаимович познакомился с девочкой, он упомянул вскользь, не вдаваясь в детали. Зато всё, что касалось зараженных, описывал очень подробно.

Альберт Борисович очень обрадовался, что встретил здесь именно Веню. Того самого старинного приятеля, который несколько лет назад и пригласил профессора провести отпуск на научной базе. Веня был единственным человеком, кого Хаимович хотел увидеть в этих местах.

До эпидемии здесь всегда несли вахту по два специалиста в течение трех-четырех месяцев. Ученые наблюдали за популяцией животных, помогали бороться с браконьерами и даже снимали фильмы о дикой природе Сибири.

– Нас с Лёнькой сюда забросили как раз за пару недель до того, как всё это началось. Потом объявили, что все вертолеты перешли в подчинение военным для эвакуации людей из зон заражения. Нами пообещали заняться позже. А потом связь с центром прекратилась… совсем.

– А как вы эту связь держали? – заинтересовался Альберт Борисович.

– Хе, в том году нам центр радиостанцию подогнал. Японскую, мощную. На втором этаже сейчас стоит. Антенна у нас высоко, хоть с Москвой можно связаться, если частоту знать. Да только с кем? Я поначалу еще с выжившими радиолюбителями общался, а потом и они из эфира пропали. Видать, ко всем Большой Белый Писец пришел.

Профессор снял очки, положил их на стол и потер глаза:

– Еще какой… прийти пришел, а когда уйдет непонятно. Кстати, ты про Лёню какого-то сказал. А он куда делся?

– Домой пешком пошел, он же из Барнаула, у него там мама осталась. С женой он разошелся, но двоих детишек они нажили. Вот к ним и потопал, сказал, что не может их бросить. Пытался вертушку вызвать, но куда там! Бросили нас тут и забыли просто.

– А ты? – Альберт Борисович понюхал кусок копченой курицы и с явным удовольствием им закусил.

– А что я? Я ж детдомовский. Ну, была у меня где-то в Кольцово двоюродная тетка, так я ее лет тридцать не видел. Жил какое-то время с одной бабенкой, но разошлись мы года три назад, она и замуж успела выйти, есть кому о ней позаботиться. А больше и никого у меня. Вот я здесь и остался. Тут хорошо, спокойно. И раньше-то сюда туристы почти не доходили, а сейчас и подавно. А вот зверя разного наоборот – много. Летом, видать, тайга сильно горела по Сибири, тушить-то некому, вот к нам и сбежались волки с медведями со всей округи. У нас тут лето дождливое выдалось, пожаров мало, лес уцелел. Так им тесновато, наверное, чуют мою ферму, марадерить пытаются. Я уже и волков гонял, и следы медвежьи близко видел…

– Медвежьи? – с интересом переспросила Таня и отхлебнула из большой стальной кружки крепкий черный чай с ягодами и листочками черники.

– Ага, тут же заповедник рядом, через три километра от нашей избы начинается. А я тут как инспектор за порядком слежу и учет популяции веду, вернее вёл. Сейчас какой смысл? Зверя за ближайшие года два-три столько наплодится без контроля человека, что бей спокойно сколько хочешь. И сытыми будем, и природе урон не велик. Другие времена наступают, дикие, первобытные. Природа опять себе утраченные территории забирает.

Веня болтал без умолку, он и раньше слыл любителем поговорить, а теперь трещал как автомат, не замолкая ни на минуту. Хаимович удивлялся, как такой общительный человек выбрал такую отдаленную от людей работу. Профессор внимательно рассматривал приятеля, который почти не изменился со времени их последней встречи. Выглядел он старше своего возраста, лет под пятьдесят.

Вениамина Алексеевича с самого детства все называли Веней или Веной. Это был полноватый, среднего роста дядька, который, впрочем, еще довольно шустро бегал по местным лесам и горам. Прямые давно не стриженные рыжие волосы на висках и затылке отрасли уже почти до самых плеч, а большая лысина с полголовы ярко покраснела уже после первой рюмки. На его лице пробивалась короткая щетина, Альберт Борисович помнил, что Веня даже в тайге брился через день. У инспектора заповедника было чуть вытянутое лицо, с большим носом, крупными бровями и толстыми губами.

Таня с любопытством наблюдала за новым знакомым, все больше проникаясь к нему симпатией. Какие-то его черты, манера разговаривать, смеяться, напомнили малышке отца. Своей говорливостью и веселым нравом он казался почти противоположностью серьезному и неразговорчивому профессору.

– А про какую ты ферму начал рассказывать? – поинтересовался Хаимович, покосившись в окно.

Веня провел рукой по своей лысине, как будто зачесывая волосы назад. Затем встал, подкинул пару поленьев в печь и отряхнул ладони:

– Мы же тут хозяйство свое завели, скучно по три месяца на одной тушенке и консервах. С овощами не очень получилось, а вот живность кой-какую научились выращивать. Сарайчик сколотили, в общем, у нас там клетки с кролами, пару козочек в загоне, с десяток куриц. На будущий год хотели поросят завезти, но теперь уже не судьба.

– Замерзнут же зимой?

– Нее, мы там утеплителем все обшили, знаем же, какие тут морозы, должны выжить. Кормом тоже запаслись. До весны точно протянем, а там видно будет.

Профессор понимал, что дальше весны строить планы пока преждевременно:

– А как у тебя с автономным выживанием налажено?

– Да много ли тут надо? – развел руками инспектор заповедника, – лапшой и крупой все ящики на кухне забиты. Тушенки, и сайры тоже вдоволь. Лук есть, морковка есть, картошки, правда, маловато, это да. Сахар имеется, соли мешок. Чая тоже упаковок двадцать: хочешь – черного, хочешь – зеленого. Я еще травки разные собираю и сушу, всю зиму заваривать будем. Электричества от ветрогенератора хватает, слава богу, на него в свое время выбили денег в министерстве. Плюс еще генератор бензиновый есть и пара бочек горючки, но это я для снегохода приберег.

– Ого? У тебя тут и снегоход?

– Ага, с тех пор как начали вести наблюдение круглый год, нам выделили зимнюю технику.

Альберт Борисович устало зевнул, прикрывая рот ладонью:

– Главное – что тут зараженных нет и от бандитов далеко.

– Это точно! Глушь, тишь и благодать. Даже не представляю, как там бедные люди в больших городах выживают…

– А никак. Не выжить там. Ни зомби, так холера какая-нибудь добьет. Ты же представляешь, сколько трупов на улице тухнет? Все это в землю, в воду уходит, воздух отравляет. Надо ждать, пока все очистится, и тогда в города можно возвращаться только.

– Ну не знаю, я в город не вернусь, – Вениамин Алексеевич подлил Тане чаю, а себе и профессору плеснул спирта с водой. Затем инспектор задумчиво посмотрел на Доджа, – собачка у тебя для зимы не приспособленная, шерсть больно короткая.