Я обернулся к бледной, испуганной Марине. Редкие прохожие уже замедляли шаг, поглядывая на нас. Ещё немного — соберётся толпа.

— Марина. Слушай очень внимательно и без споров. — Я говорил жёстко, чётко, как приказ. — Беги через дорогу, вон в тот сталинский дом. Второй этаж, квартира шесть. Вот ключ. Заходишь в прихожую — там на полке чёрный телефон, над ним на обоях карандашом записан номер. Набираешь его.

Я вложил прохладный ключ ей в ладонь и крепко сжал её пальцы.

— Ответят — говоришь слово в слово: «Я от Игоря Пахомова. На него напали в парке „Динамо“. Вопила вернулся, их несколько». Назовёшь парк. Поняла?

— Игорь... — губы у неё задрожали, она вцепилась в мою куртку. — Я тебя не оставлю! Я с тобой...

— Беги, Марина! — отрезал я легонько подтолкнув её к выходу. — Одна нога здесь, другая там. Бегом!

Она всхлипнула, развернулась и, оскальзываясь на каблучках и поминутно оглядываясь, бросилась к дому напротив.

А я прижал гопника коленом покрепче и посмотрел в сторону Музкомедии,

Что ж, Вопила. Расклад ты выбрал сам.

Но иду я туда не один и не сломя голову. Дождусь тех, кого позовёт Марина. А до тех пор — посижу вот с этим красавцем. Заодно и разговорю подробнее.

К моему удивлению, милицейский «бобик» появился первым, буквально через пять минут. Синяя мигалка тускло отражалась в лужах на асфальте. Черт... Вопила ждать не будет. Он этот УАЗик издалека увидит и мгновенно свалит. И что мне — снова ждать, когда они в следующий раз из-за угла ударят?

Но буквально через минуту сквозь центральные ворота парка, нагло заехав прямо на пешеходную дорожку, влетела белая «копейка» Жигулей. Двери распахнулись. Из машины выскочили трое.

Молодой, представившись, сразу сделал шаг ко мне. Второй оперативник молча сел обратно на переднее сиденье. А вот третий мужчина, лет сорока, с благородной проседью на висках и тяжелым, жестким взглядом, остался стоять за плечом лейтенанта. Он не торопился представляться, лишь испытующе и холодно рассматривал меня с головы до ног.

— Показывай этих орлов, — коротко бросил молодой, кивнув на корчащегося у моих ног парня.

— В смысле — показывай? — я хмыкнул,

. — Ну, заберёте вы этого бойца в бобик. Получит он свои законные пятнадцать суток за мелкое хулиганство или драку. А Вопила? Если он ещё там, за театром... Что вы ему предъявите? Мои слова?.

— Так что ты предлагаешь, умник? Помириться с ними? — недовольно прищурился лейтенант.

— Идея другая, — спокойно ответил я, глядя прямо на молчаливого старшего с седыми висками. — Я иду к Музкомедии прямо. А вы заходите с двух флангов. Прикроете, если что?

исключено - помотал головой молодойй приказ тебе в стороне …

— Погоди, Толя, — негромко прервал лейтенанта старший. Его голос прозвучал удивительно спокойно и весомо. — Парень дело говорит. Время дорого, разбегаемся. Я так понял, они за театром Музкомедии стоят, на заднем дворе?

Я коротко кивнул.

— Отлично. Толя, ты берёшь лево. Я иду справа в обход. А ты, боец, — он жёстко посмотрел мне прямо в глаза, — двигай прямо. И не геройствуй там раньше времени.

— Но, товарищ майор... — попытался было возразить лейтенант Терентьев, но старший смерил его таким взглядом, что молодой офицер мгновенно осёкся, послушно развернулся и рысью побежал влево, скрываясь за густыми кустами парковой аллеи.

Сам майор плавно и бесшумно, словно тень, скользнул направо.

Я глубоко вдохнул прохладный октябрьский воздух, сжал кулаки и быстрым шагом двинулся к серому зданию театра. Посмотрим, Вопила, как ты сегодня запоёшь.

Мне повезло. Эти два стратега не только были ещё там — они даже не потрудились изобразить хоть какую-то маскировку. Сидели на обшарпанной скамейке в полуоблетевших кустах сирени на заднем дворе Музкомедии и тупо бухали.

В сгущавшихся сумерках лиц было толком не разглядеть, но визгливый, суетливый голосок Вопилы я узнал бы из тысячи. Двое передавали по кругу бутылку дешёвого портвейна и ждали, пока их засланец приведёт меня — послушной овцой на заклание.

Второй, тот самый Графин, оказался здоровенным бугаём в грязной кожаной куртке. Он развалился на скамье, шумно хлебал из горлышка, гоготал и увлечённо травил подельнику очередную байку из своей «геройской» жизни.

Я подобрался ближе, бесшумно, вдоль стены, — хотел просто обозначиться, завязать разговор и тянуть время, пока Толя с майором зайдут с флангов и возьмут этих двоих в клещи. Голова была холодная. Расчёт простой: не геройствовать, дождаться своих.

А потом я услышал, о чём он рассказывает.

— ...Ну и прикинь, Вопила, — Графин гоготнул, утёрся рукавом. — Идёт она вечером одна по аллее. Молоденькая совсем, школьница ещё, шкет. Цокает каблучками, сама себе на уме. Я ей дорогу перекрыл, за косу хвать — и в кусты. Она пищать — а я ей по морде, чтоб не орала. Плотно так. И говорю: на колени, тварь.

Вопила подобострастно, мелко захихикал, затягиваясь сигаретой.

— А она чего?

— Да чего... поплакала да всё сделала как миленькая, — Графин самодовольно сплюнул под ноги. — Я этих малолеток сразу ломаю, чтоб знали своё место. Их же тут по парку — как грибов. Одна, другая... Кто искать-то будет? Мусорам плевать. — Он заржал, довольный собой. — Главное — за волосья и мордой в землю. Тогда шёлковые.

И заржал снова. Сыто, тупо, счастливо. Как человек, который рассказывает не про сломанную детскую жизнь, а про удачную рыбалку.

Вот тут во мне что-то оборвалось.

Весь мой холодный расчёт, все чеховские инструкции, вся выдержка семидесятилетнего мужика — всё это в одну секунду сгорело дотла. Потому что в ушах у меня зазвучал другой голос. Тихий, надломленный голос Марины в той машине. Как её, четырнадцатилетнюю, поймали в этом самом парке. Как ломали. Как она пять лет не спала, боялась темноты, боялась мужчин. Как милиция развела руками — «не нашли».

Не нашли. Потому что вот они. Сидят на скамейке. Бухают. И ржут, вспоминая, скольких таких девчонок вдавили лицом в грязь. И пойдут завтра снова — за следующей. За чьей-то ещё дочкой, сестрой, за чьей-то ещё Мариной.

И никто. Их. Не тронет.

Кроме меня. Сейчас.

Плевать на майора, на фланги, на клещи. Плевать на всё.

Я вышел из тени.

— Графин.

Они и обернуться толком не успели. Вопила только начал разворачивать ко мне удивлённую морду, открывая рот, — и я, не тратя ни доли секунды, взрывом вбил кулак прямо в эту гнилую ухмылку.

Хрясь.

Зубы брызнули вместе с кровавой юшкой, голова мотнулась назад, и он кулём свалился в кусты, вырубившись сразу.

Графин, пьяный, но битый, среагировал быстро — вскочил, взревел, попёр на меня, растопырив здоровенные клешни. Центнер мяса, привыкший давить массой.

Я ушёл вбок, пропуская тушу мимо, коротко пробил ему по печени — но куртка толстая, жира в достатке, он только крякнул и наотмашь крутанул кулаком. Тяжёлый кулак чиркнул по скуле, в глазах полыхнуло, рот наполнился солёным.

Крепкий, гад.

Пошла глухая, злая рубка. Он пёр танком, молотил размашисто, вслепую. Я крутился, уходил, бил коротко и точно — в переносицу, в челюсть, по корпусу. Хрустнул нос, хлынула тёмная кровь. А ярость во мне не гасла — наоборот, с каждым ударом раскалялась. Я бил не чтобы вырубить. Я бил, чтобы этот выродок на всю оставшуюся жизнь запомнил, каково это — когда сильный вжимает тебя в грязь и ты ничего не можешь.

За ту девчонку. За Марину. За всех, кого он ломал и кому ржал в лицо.

— Тварь, — хрипел я, вгоняя локоть ему в челюсть. — Мразь.

Графин уже плыл. Лицо — багровое месиво, один глаз заплыл, спесь в уцелевшем сменилась загнанным, животным ужасом. До него дошло: перед ним не сопливый студент. Перед ним тот, кто пришёл его убивать.

И вот тут, теряя опору, ослеплённый болью и страхом, он сунул руку в карман — и в сумерках хищно блеснул выкидной нож.

— Зарежу, с-сука! — визгом, ослепнув от ужаса, он полоснул лезвием наотмашь.