Странная штука. Можно прожить семьдесят лет, схоронить в себе целые романы, научиться видеть людей насквозь — а сердце всё равно выберет одну-единственную и будет тупо, по-собачьи, тосковать именно по ней. Без логики. Без расчёта. Просто потому, что зацепило.

И ничего ты с этим, оказывается, не сделаешь. Ни в семьдесят, ни в семнадцать.

Чтобы дурные мысли не лезли в голову, тело нужно было нагружать хоть чем-нибудь. Раз работы временно не было — я отжимался и качал пресс, пока руки не начали дрожать. Полегчало. Мысли перекинулись на ночной замес — и поневоле усмехнулся. История вышла знатная.

Звон поднялся на весь край, и осколками зацепило всех — даже мне немного перепало.

Спасённая девчонка — та самая спутница Славки — оказалась не просто городской студенткой. Любимая племянница второго секретаря горкома партии. А её мать занимала пост декана стоматологического факультета в нашем меде. Серьёзный номенклатурный уровень.

Поэтому первым под раздачу попало руководство лагеря. Двоих дежурных преподавателей, которые во время замеса мирно дрыхли в обнимку с бутылкой казённого спирта, выкинули с работы в тот же день — с треском и волчьим билетом.

Менты приехали быстро, под утро. Местные опера землю носом рыли и за пару часов повязали всю троицу: коренастого взяли прямо в районной больнице, куда он сам приполз с переломанными рёбрами, а двоих дружков — тёпленькими, с тяжелейшего похмелья, прямо по деревенским избам.

Вот только дальше следствие упёрлось в глухую стену.

Ни избитый Славик, ни сама девчонка в темноте и панике лиц толком не разглядели. Ольга прибежала уже к шапочному разбору. Единственным реальным свидетелем, кто мог железно опознать всех троих и отправить их на зону, был я. Мы с ними в той драке разве что не обнимались.

Следователь заглядывал мне в глаза, как преданный пёс, ожидая заветного: «Да, это они».

Но я спокойно пожал плечами:

— Не знаю. В темноте все кошки серы. Лиц не разглядел. Опознать не могу.

Менты матерились сквозь зубы, но сделать ничего не могли. Дело зависло, превращаясь в классический деревенский «глухарь».

Зачем я это сделал? Не из жалости к этим баранам, нет. Все трое — из той же деревни, у каждого родня, соседи, корешá. Посади я их — каждую ночь пришлось бы отбиваться от половины деревни с вилами и кольями. Оно мне надо? Своё здоровье дороже чужой справедливости. Тех троих я и так уже наказал — крепче, чем любой советский суд. Месяц будут заживать.

Вот только лежать в тишине и переваривать всё это оказалось занятием на удивление бесполезным. Мысли снова ползли к Ленке. Я перевернулся на бок и закрыл глаза.

Тут дверь барака скрипнула.

На пороге, против яркого дневного света, нарисовались двое — Славик и она.

Я приподнялся на койке и окинул её взглядом.

А деваха-то была чертовски хороша. Высокая, статная, лет двадцати на вид. Не пуганая пигалица, как Оля, — взрослая, оформившаяся женщина. Сейчас, при свете дня, отмытая от ночного ужаса, в простых джинсах и облегающей футболке, она была хороша до неприличия. И самое странное — удивительно похожа на Ленку. Те же тёмные глаза, те же упрямые губы. Внутри невольно шевельнулся циничный мужской интерес. Эх, Славик, Славик. Не по Сеньке шапка.

Но смотрела она вовсе не на своего Славика.

Она смотрела на меня. И взгляд этот мне был хорошо знаком — я ловил такие не раз ещё в той, первой жизни. Так смотрит женщина на мужчину, который только что, у неё на глазах, голыми руками раскидал тех, кто хотел её сломать. В этом взгляде не было страха. Был жадный, почти болезненный интерес. Та самая древняя женская благодарность к сильному, замешанная на чём-то куда более горячем.

А рядом стоял Славик — побитый, с заплывшим глазом, который той ночью валялся в грязи и ничем ей не помог. И она это видела. И сравнивала. Прямо сейчас, молча — и сравнение было явно не в его пользу.

Славик это чувствовал тоже. И именно это бесило его сильнее всего.

— Ты чё, Пахомов?! — сорвался он на визг, брызгая слюной. — Почему ты их не опознал?! Я же видел — ты их в упор бил! Из-за тебя эти твари на свободе останутся! Ты трус, Пахомов! Обычный трус!

Я медленно сел на койке. Перевёл тяжёлый взгляд на его дрожащие кулаки, потом — в лицо. Так, что парень невольно отступил на шаг.

Если бы он пришёл один — я бы просто послал его и ухом не повёл. Но этот дурак приволок девушку. Хотел при ней отыграть то мужское лицо, которое потерял той ночью в грязи. Не рассчитал.

— Слышь, чистенький, — тихо, но так отчётливо, что Славик мгновенно заткнулся. — А ты сам-то где в ту ночь был? В грязи лежал, глазками хлопал? Что ж ты их сам не опознал? Глядишь, вдвоём бы в дежурке протоколы строчили. Только вот деталь: она — твоя девушка. Не моя. Это тебе её защищать положено было. А пришлось мне.

Я поднялся во весь рост.

— Их было трое. Я один. И торчать тут мне ещё месяц — в одиночку. Посади я их — каждую ночь отбивался бы от всей деревни. Ты, бл*дь, за мой счёт чистеньким остаться захотел? Героем при девушке побыть?

Он стоял с красными ушами и молчал. Сказать было нечего.

Я перевёл взгляд на неё.

— А тебе — без обид — один совет. Своё надо уметь защищать. И выбирать тех, кто умеет защитить. А не искать виноватых наутро после драки.

Она всё так же смотрела на меня — прямо, не отводя глаз. Потом тихо, почти не поворачивая головы к Славику, произнесла:

— Прости его, пожалуйста.

Голос у неё был ровный. Но что-то в этом «его» прозвучало так, словно Славика в комнате вообще не было. Словно она говорила со мной — о нём, но для меня.

Славик дёрнулся. Недоумённо покосился на неё. Пришёл восстанавливать справедливость, а девушка просит за него, как за ребёнка, которого она привела извиняться. Не тот расклад, который он планировал.

— Пошли, — она развернулась и пошла к двери.

Он потащился следом — растерянный, явно не понимая, как вышло, что пришёл одно, а уходит с ощущением, что снова проиграл. Причём даже не мне.

У самой двери она обернулась. На секунду. Посмотрела на меня через плечо — долгим, тихим взглядом, в котором было что-то личное, только для меня.

— Спасибо, Игорь. Я это не забуду.

И вышла.

Дверь закрылась. В бараке снова стало тихо, только скрипели доски под ногами уходящего Славика.

Я откинулся на койку и уставился в потолок.

Слова ,слова.Ну хотя бы меня отпустило с Ленкой

Но взгляд у неё был, чёрт побери, хороший.

Очень хороший.

Я сидел на заднем сиденье новенькой, пахнущей дорогим одеколоном чёрной горкомовской «Волги», тупо разглядывал свои сбитые костяшки и в который раз пытался понять простую вещь: как вообще можно планировать свою жизнь в этой реальности?

Вывод выходил один, и довольно безрадостный. Планировать жизнь невозможно. Точнее, возможно — но только при наличии колоссальных, безумных денег, которых у меня сейчас на руках не водилось. А без них остаётся одно: вырасти, плюнуть на всё и уехать в какую-нибудь сибирскую глушь — жить наедине с природой, потихоньку сходить с ума от одиночества и на досуге писать мемуары. Шутка, конечно. Но если сравнить меня нынешнего с тем парнем, каким я был ровно год назад...

В моей первой, настоящей юности всё было до смешного просто. Обычная школа, ленивые блуждания с пацанами по дворам города, дискотеки, случайные девчонки, которых зажимаешь в тёмном подъезде, драки по самым дурацким поводам. А впереди — обычная армия, и до самого девяностого года вокруг стоят тишь, гладь да божья благодать советского застоя.

А в этой жизни я сам себе сказал: хватит. Так больше жить не буду.

И понеслось.

Сначала Лиля. Потом триумфальное знакомство с её дядей — майором Серёжей. Как поступил бы на моём месте нормальный подросток, когда этот цепной пёс из КГБ заявился к нам домой вместе с её отцом? Испугался бы, забился под плинтус и не отсвечивал. А что сделал я? Показал зубы. И в итоге получил первый капитал.