И в этом была вся проблема. Вся моя мука.

С одной стороны — не хочется загонять малого в чёрное тело. Он имеет право на молодость. На портвейн на чужих кухнях, на драки у клуба, на девчонок с каскадом чёрных волос, на первые поцелуи, на глупости, на ошибки, которые потом будут вспоминаться как что-то тёплое. Загнать шестнадцатилетнее тело в режим выживания — это не жизнь, это прямая дорога к выгоранию. Я эту дорогу уже проходил. Знаю, куда она ведёт. В конце — палата с белыми стенами и капельница, вокруг которой ходят люди, которых ты больше не узнаёшь.

Но с другой стороны — это мой второй шанс. Единственный, о котором вообще можно мечтать. Мозги у меня не малолетки. Опыт — есть. Понимание — есть. И права снова просто ковыряться в носу, ждать у моря погоды и верить, что «как-нибудь обойдётся» — нет.

Не обойдётся. Я знаю.

Я смотрел в тёмное окно и чувствовал, как страх медленно превращается во что-то другое. В холодную, собранную злость. В ясность, которая приходит перед большим делом.

Впереди — окно. Узкое, конкретное, с датами. Как расписание поездов, которые обязательно пойдут, хочешь ты этого или нет.

1987-й — начало кооперативного движения. Первые законные частные деньги. Первая возможность делать своё дело без оглядки на статью УК. Туда надо успеть не как все — с нуля и вслепую, на голом энтузиазме. А уже с капиталом, с каналами, с людьми, с планом. Иначе затопчут свои же — те, кто такой же энтузиаст, только проворнее.

1991-й — распад. Это не метафора, это физика. Рвётся всё сразу: цепочки поставок, связи, рынки, законы, границы, валюты, армии, судьбы. В один год исчезает страна, в которой человек прожил сорок лет, и на её месте возникает пятнадцать новых, с новыми правилами, новыми деньгами и новыми хищниками. Кто к этому моменту уже стоит на ногах — поднимется на чужом падении. Кто только пытается встать — того сметёт волной.

1993-й — октябрь. Танки на улицах Москвы. Этого я касаться не буду никак и никогда — это не моё дело, не моя песочница.

1998-й — снова дефолт. На этот раз я буду по другую сторону. Не с горой рублей и валютными долгами. С валютой и рублёвыми долгами. Разница — как между утопленником и тем, кто смотрит на него с берега. Жестоко? Да. Но я уже один раз был утопленником. На добровольных началах больше не пойду.

Я понимаю, что девяностые — не для всех были ужасом. Кто-то поднялся. Кто-то даже кайфовал. Молодые, наглые, без страха — они влетели в эту эпоху как в распахнутое окно. Но для меня — это чувство как у попаданца в канун сорок первого года. Когда ты сидишь в кафе, пьёшь лимонад, слушаешь радио с бодрым репортажем с физкультурного парада — и знаешь, что через три недели начнётся то, от чего не оправится ни твоё поколение, ни следующее. Знаешь — и не можешь сказать. Потому что либо не поверят, либо упекут.

Тогда, в той жизни, мы входили в этот кошмар постепенно. Привыкали шаг за шагом — сначала пустые полки, потом талоны на масло и сахар, потом гиперинфляция, потом зарплата раз в три месяца, потом стрельба в городе как обычный фоновый шум, потом знакомые, которые «поехали в Москву» и не вернулись. Каждый следующий шаг казался чуть хуже предыдущего — но только чуть. Лягушка в кастрюле. Вода нагревается медленно, и ты не замечаешь, когда становится поздно выпрыгивать.

Сейчас я вижу всё сразу. Из 1985-го — как с высокой точки. И это совсем другое ощущение. Не постепенное погружение. Падение с известной высоты в известную яму — с точной датой, с точным сценарием, с точным списком тех, кого не станет.

К этой яме нужно быть готовым.

И готовиться надо сейчас. Пока тихо. Пока вокруг ещё звучит Modern Talking, ходят трамваи по расписанию, и люди верят, что государство их накормит, выучит, похоронит.

Я встал, подошёл к окну.

Весна идёт. Хочет она того или нет.

Я постоял минуту, глядя на луну, на тени, на пустой двор. Потом вернулся к табуретке, сел, положил руки на стол и стал думать — методично, без паники, как думают люди, которые уже всё прожили один раз и знают цену суете.

Первое. Деньги.

Копить рубли — идиотизм, они сгорят дважды: в 91-м и в 98-м. Копить товары — глупо, они либо испортятся, либо обесценятся. Копить золото — можно, но мало и тяжело. Копить валюту — реально, но её негде взять законно и негде держать безопасно. Значит, нужны каналы: доступ к импорту, к обмену, к людям, у которых уже есть. Влад — первая точка. Не единственная и не главная. Просто первая. Посмотрим, что будет. Не торопить. Не жадничать. Не показывать, что это важно.Но надо сбрасывать валюту за бугор. Биржа это вариант .

Второе. Английский.

Язык — это не образование, это инструмент. К 91-му он должен быть рабочим. Не школьным, на уровне ,рабочим — чтобы вести переговоры, читать контракты, понимать техническую документацию. В 91-м в этот язык хлынут все, у кого есть голова. Кто придёт уже готовым — получит фору в годы. Кто начнёт учить тогда — будет вечно вторым.

Третье. Здоровье.

Тело — единственный актив, который нельзя купить за деньги. Ни за какие. Гиря, бокс, режим, сон, еда. Не фанатизм — дисциплина. Разница принципиальная. Фанатизм ломает. Дисциплина строит. В девяностые здоровье понадобится не для марафонов. Для того, чтобы выдерживать стресс, не спать трое суток, когда надо, и не сломаться. Выдержать — значит выжить.

Четвёртое. Люди.

Влад — один. Федя — другой. Олег — третий. Каждый из них что-то умеет или что-то имеет. Пока непонятно — что именно понадобится и от кого. Но связи — это не дружба. Это инфраструктура. Дружба — это для души. Инфраструктура — для дела.

Пятое. Не сгореть.

Самое трудное. Самое важное.

Малой внутри — он имеет право на жизнь. Он имеет право на то, чтобы влюбиться, поссориться, помириться, напиться с пацанами, прогулять первый урок, получить двойку, поцеловать Лену на остановке, ревновать к Арсену, мечтать о глупом. Он — не ресурс. Не инструмент. Не биологическая оболочка для моего опыта.

Если я задавлю его — весь этот план не стоит ничего. Я просто проживу вторую жизнь так же, как первую: в вечной гонке, в вечном «ещё чуть-чуть — и выдохну», в вечном откладывании жизни на потом. А потом наступит момент, когда я снова проснусь в семьдесят лет на больничной койке, и пойму, что опять не жил. Только считал.

Я — не тюремщик. Не надзиратель.

Моя задача — не прожить его жизнь за него, а помочь ему пройти через то, через что я уже прошёл, с открытыми глазами. Чтобы он остался собой. Чтобы в нём осталось то, чего во мне уже не было к концу первой жизни — живость, наивность, способность удивляться, верить, надеяться.

Это труднее, чем заработать все деньги мира. Но без этого всё остальное — бессмысленно.

Я сидел посмотрел на часы.

Начало четвёртого.

Завтра — школа, английский, тренировка. Нормальный день семнадцатилетнего пацана. С гирей в углу, с Леной, которая утром позвонит и, может быть, даже извинится, с Федькой, с синяком на скуле, с учебником по алгебре, который так и не выучен.

Нормальный день.

Я встал, ополоснул лицо холодной водой прямо над раковиной, вытерся краем полотенца. Постоял секунду, глядя в зеркало над мойкой. Оттуда смотрел семнадцатилетний парень с синяком на скуле, с тёмными глазами, в которых сидели два человека одновременно. Оба молчали.

Пошёл обратно в комнату. Лёг. Закрыл глаза.

Кошмары не вернулись.

Твою мать, расслабился совсем.

Совершенно вылетело из головы, что бабушка уехала к тётке, и будить меня будет некому. Младший брат — судя по всему, встал, тихо оделся и свалил в школу, даже не толкнул. Вот же мелкий засранец.

Я бы его, конечно, в «той» жизни дал бы подзатыльник за это , а в этой — ещё даже не знаю, с какой стороны к нему подступиться. В «той» мы сошлись только когда оба повзрослели. Виделись по праздникам, созванивались раз в месяц, говорили ни о чём — так, для галочки. Нормально. Но далеко. Надо исправлять. Только непонятно — с чего. Ему девять лет, он живёт своим миром, я — своим. Точки входа пока не вижу.