Даша снова уставилась на портрет. Утренний свет падал сбоку, и её собственный профиль почти повторял тот, что был в раме. Непохожесть — совпадение линии. Я это видел много раз за вчерашний вечер и каждый раз заставлял себя не смотреть.

— Феноменально, — тихо сказала она. — Только по прическе и по костюму видно, что это не Алиса.

Она помолчала, всматриваясь в лицо женщины, которая оставила след в судьбе каждого, кто жил в этом доме.

— И взгляд. Таких взглядов сейчас уже нет.

— Другое время было, — спокойно ответил я. — Другие люди, другие истории.

— Серёжа вчера весь вечер на неё бросал взгляд. Когда думал, что никто не видит.

Она повернулась ко мне совершенно открыто — ни обиды, ни фальшивого смущения.

— Она ведь была для него кем-то важным?

— Была, — сказал я честно. — Люди иногда застревают в прошлом.

Даша чуть улыбнулась и провела ладонью по волосам.

— Я знаю. Только иногда они и не хотят оттуда выходить.

Она сказала это без горечи. А как то устало

Пока мы пили кофе, она молча смотрела в окно на весенние сосны, а я пытался понять, как с ней вообще вести беседу. В отличие от Кати, которая вчера легко щебетала с ней весь вечер, мне пока удалось перекинуться с ней лишь парой дежурных фраз. Напротив сидел абсолютно незнакомый человек — с чертами женщины, которую я когда-то знал, но с совершенно другой, чужой природой.

— Я могу задать тебе вопрос, Игорь? — она внезапно перевела на меня свой пристальный, слишком взрослый взгляд.

Я пожал плечами, отпивая кофе: — Да, спрашивай.

— Я видела, как ты смотришь на Катю, — медленно начала Даша, слегка покручивая в пальцах фарфоровую чашку. — В этом взгляде есть всё: тепло, абсолютная уверенность, настоящая любовь. И тем не менее... этот портрет.

Она едва заметно качнула головой в сторону холла, где на стене висело изображение Лены.

— Если честно, именно поэтому я вчера так долго говорила с Катей, — продолжала она, и в её тоне прорезалась неожиданная, глубокая откровенность. — Ну а потом сама не заметила, как мы перешли норму и накидались в обнимку. Спасибо Кате, она поддержала меня. Но когда она смотрела на меня, я видела в её глазах боль. Она женщина, Игорь. Она, конечно, всё понимает и принимает. А вот ты... как ты мне это объяснишь?

Даша тонким пальцем снова указала в сторону коридора: — Как ты можешь так любить живую женщину рядом с собой — и одновременно держать на виду портрет другой?

Честно я понимал ее. За её утренним лоском, идеальным макияжем и внешней независимостью скрывалась огромная, затаённая тревога. Спрашивая про меня и Катю, Даша на самом деле устроила допрос моему дому ради одной цели — понять свою собственную судьбу с Серёгой.

Она пришла в эту семью не просто так. Ей было до смерти страшно стать временной декорацией, живым манекеном для чужой невыплаканной тоски. Посмотрев на Катю, она увидела женскую солидарность и глубоко спрятанную боль, а может Катя просто попыталась разговори ее и Даша увидела что хотела.

Даша не искала вежливых отговорок. Ей нужна была чистая анатомия нашего прошлого, чтобы решить для себя: стоит ли вообще бороться за Серёгу, если мужчины в этом доме предпочитают хранить верность своим призракам.

Я молча поставил свою чашку на стол, откинулся на спинку стула и долго разглядывал Дашу. В её глазах не было женской истерики или банальной ревности — там застыл настоящий, голодный психологический запрос. Она пыталась понять природу мужика, чтобы выжить рядом с Серёгой и не сойти с ума.

— Ты сейчас задала очень тяжелый вопрос, Даша, — тихо начал я. — И если ты хочешь услышать красивую сказочку, я могу наплести тебе про «вечную память» и «уважение к ушедшим». Но ты ведь пришла сюда за правдой, верно?

Даша едва заметно кивнула, не сводя с меня глаз.

— Тогда слушай, как устроена голова нормального мужчины. В отличие от вас, женщин.

Я сделал небольшую паузу, подбирая точные слова:

— Вы, женщины, когда по-настоящему влюбляетесь в нового мужчину, способны переписать всю свою прошлую жизнь. Вы сжигаете мосты, стираете старые фотографии из памяти, выкорчёвываете из души прошлые чувства под чистую. У вас любовь — это тотальный ремонт: вы полностью вычищаете комнату, выбрасываете всю старую мебель и ставите всё новое. Для вас невозможно любить нового человека, пока где-то в углу пылится чужая тень. И вы подсознательно требуете от мужчины точно такой же чистой, стерильной комнаты.

Даша чуть прищурилась, впитывая каждое слово.

— А мужчина устроен совершенно по-другому, — продолжал я, смотря ей прямо в глаза. — Мужчина не умеет и не хочет ничего стирать. Мы не выкорчевываем фундамент. Вся наша жизнь — это многоэтажный дом. Мужчина никогда не забывает ни одну женщину, которую он когда-то искренне любил и которая отдала ему кусок своей жизни. Она остается внутри него намертво. Не потому, что он хочет к ней вернуться или сравнивает её с кем-то. А потому, что эта женщина — часть его опыта, его боли, его становления. Это кирпичи, из которых вылита его сегодняшняя личность.

Я качнул головой в сторону коридора, где висел портрет:

—Катя не конкурирует с Леной. Ей это не нужно, да и невозможно. Лена — это моё прошлое, моя молодость, наша общая драма, которая сгорела в девяностых. А Катя — это моя жизнь. Моё настоящее, моё будущее, мать моих детей, моя душа и мой единственный тыл. Катя не воюет с портретом на стене, потому что она достаточно мудра, чтобы понимать: если бы я сорвал этот портрет и сделал вид, что Лены никогда не существовало, я стал бы гнилым человеком. Сначала я предал бы память той женщины, а завтра точно так же предал бы Катю.

Я подался чуть вперед, опершись локтями о стол, и мой голос стал жестче:

— Катя знает: моя любовь к ней от этого не становится меньше. Наоборот. Мужчина может любить новую женщину всем своим сердцем — абсолютно, безоглядно, отдавая ей всего себя без остатка. Но прошлые женщины из его памяти никуда не уходят. Они просто засыпают, превращаясь в портреты на стенах.

Даша слушала, затаив дыхание, и её пальцы на фарфоровой чашке едва заметно побелели.

— А теперь о Серёге, — закончил я. — Если ты ждешь, что он однажды проснется, навсегда закроет глаза на прошлое и полностью сотрет Лену из своей головы, как файл с жесткого диска, — ты совершишь страшную ошибку. Ты разрушишь и себя, и его. Не нужно пытаться стать её копией или выжигать её образ из его памяти. Серёга любит тебя не «вместо» неё. Ему просто нужно время, чтобы понять: любить тебя — это не предательство по отношению к той, которой больше нет. Заставь его увидеть в тебе именно Дашу. Живую, настоящую, отдельную женщину. И тогда он отдаст тебе всё, на что способен. А способен он на многое.

В кухне повисла глубокая, звонкая тишина. Даша смотрела на меня долго, не мигая, а затем с удивлением сказала опустив глаза.

Кажется я не с тем человеком вчера пила

Около восьми вечера входная дверь в холле открылась, и на пороге появился Андрей. Вид у нашего стэнфордского аналитика был такой, будто его весь день прогоняли через промышленный шредер, а потом аккуратно попытались собрать обратно. Рубашка помята, галстук съехал набок, глаза расфокусированы, а пальцы слегка поддрагивали. Вера с её повадками старого советского бухгалтера и режимом работы «на супер-батарейках» выжала из парня абсолютно все соки, не оставив даже намека на былую академическую вальяжность.

Андрей едва доплёлся до дивана в гостиной, рухнул на него прямо в костюме и замер, глядя в потолок остекленевшим взглядом.

— Живой, Стэнфорд? — усмехнулся я, выходя из кабинета с бокалом коньяка.

— Физически — да, Игорь Валерьевич, — сдавленно прохрипел он, даже не повернув головы. — Ментально... я остался где-то между сводной ведомостью за две тысячи шестой год и проверкой кассовой наличности. Вера Николаевна — это не человек. Это какой-то гибрид вычислительной машины и отбойного молотка. Она не пьёт чай, не ходит на обед и искренне не понимает, зачем людям нужен кислород, если можно просто считать деньги.