Я подвинул ей ту самую салфетку с цифрами.

— Для начала — не мешать. Он взрослый человек, у него есть работа и есть месяц, чтобы себя показать. Дай ему этот месяц.

— Понимаю, — сказала она наконец.

— И вот ещё что. — Я поднялся и налил себе чаю. — Решение женщины, которая любит, звучит так: «Любимый, мы вместе решим эту проблему». Не «я возьму деньги у отца». Не «ладно, я потерплю». А «я пойду с тобой пахать, и мы заплатим».

Алиса вскинула голову.

— Пап.

— Что?

— Извини.

Я подошёл, наклонился и поцеловал её в макушку.

— Не за что тебе извиняться, — сказал я. — Я в твои годы был гораздо хуже. Только у меня никого не было, кто мог бы сесть напротив и вот так наорать. Я люблю тебя, лисёнок.

— И я тебя.

На секунду в её лице мелькнула та мордашка, что была десять лет назад.

В той, прошлой жизни, дойдя до красивой круглой цифры в пятьдесят пять лет, я однажды утром проснулся и понял, что не хочу вставать.

Вот так просто.

Без боли, без болезни, без всякой трагедии накануне. Голова работала чётко, сердце билось ровно, анализы были как у космонавта.

А внутри стояла пустота.

Не тоска, не грусть — пустота. Ровная, чистая, как выключенный экран.

Я, разумеется, встал. Пересилил себя, побрился, оделся, поехал на работу. Отработал день, вечером отпахал в зале, поужинал с женой в ресторане.

И всё это делал не я.

Было ощущение, что я смотрю на самого себя из тёмного угла комнаты. Вот сидит мужик за столом, вот он что-то говорит, вот улыбается официанту.

Незнакомый, в общем-то, человек.

В зеркале отражался вполне приличный экземпляр: подтянутый, сухой, с хорошей стрижкой и дорогими часами. А внутри этого экземпляра сидел кто-то, кому всё было абсолютно всё равно.

Я тогда впервые обратил внимание на странную вещь.

Я перестал чувствовать вкус.

Не в переносном смысле, а в самом прямом. Мы ужинали в хорошем месте, мне принесли рыбу, которую я ел там лет десять и всегда любил.

Я её съел и не понял, что именно съел.

То же самое с вином. С кофе по утрам. С воздухом после дождя, который я всегда любил.

Всё стало одинаковым. Пресным.

И вот тут, если совсем честно, я испугался по-настоящему.

Через месяц жена не выдержала.

Она вообще всё видела гораздо раньше меня — женщины такое считывают за неделю. Просто молчала, а потом однажды вечером сказала: собирайся, поедем к врачу.

Я поехал.

Из кабинета того светила психотерапии я вышел через тридцать минут, хлопнув дверью так, что в приёмной вздрогнула секретарша.

Не потому, что он был плохой специалист. Наверняка хороший, его хвалили.

Просто он начал раскладывать мою жизнь по полочкам чужими руками. Задавать вопросы про детство, про отца, про то, что я чувствовал в двенадцать лет.

А я сидел и думал одно: какого чёрта я тут делаю.

Был второй специалист. Потом третий.

С третьим я продержался целых два сеанса, и он даже сказал что-то дельное. Но всё равно каждый раз, выходя оттуда, я чувствовал не облегчение, а раздражение. Будто меня раздели догола перед посторонним человеком, которому за это платят почасовую ставку.

Не сработало.

Тогда я решил лечиться привычным способом. Физическим износом.

Каждый вечер я приезжал в зал и рвал себя на части. Не тренировался — именно рвал. Гонял до тёмных пятен в глазах, до жжения в лёгких, до состояния, когда руки трясутся и не держат бутылку с водой.

Цель была одна: приехать домой, рухнуть и отключиться. Без снов, без мыслей, без ничего.

Часов на пять это работало.

А потом наступало утро, и всё возвращалось. Всё то же самое, только ещё и мышцы болели.

Работа начала сыпаться.

Не резко, конечно. Внешне всё выглядело прилично: я приезжал, проводил встречи, подписывал бумаги.

Но решения откладывались. Одно, второе, третье. Я ловил себя на том, что смотрю в отчёт и не могу заставить себя вникнуть в цифры — просто вожу глазами по строчкам.

Коллеги смотрели с недоумением.

Никто ничего не понимал. Для них я оставался тем же человеком, что и всегда, — жёстким, собранным, надёжным.

Никому и в голову не приходило, что внутри этой брони давно один пепел.

В итоге меня вытащили книги.

Не психотерапевты с их методиками, а обычные книги. Я стал читать их запоем — сначала бессистемно, потом уже прицельно.

И вот там я наконец нашёл название тому, что со мной происходит.

Я выгорел.

Просто выгорел дотла, как выгорает электрический двигатель, который двадцать лет крутили на предельных оборотах без остановки и профилактики.

А среди сотен прочитанных страниц меня зацепила не сложная философия. Зацепил один короткий вопрос:

Зачем?

Зачем каждое утро подрывать себя с кровати?

Зачем снова открывать терминал и гонять миллионы туда-сюда?

Зачем эти встречи, эти ужины, эти разговоры?

А следом шёл второй вопрос, ещё хуже первого: а чего ты, собственно, сам хочешь?

Вот на нём я и застрял. Потому что ответа у меня не было.

Я двадцать пять лет знал, чего хочу. Заработать. Обеспечить. Успеть.

А потом всё это случилось. И оказалось, что дальше в инструкции ничего не написано.

В итоге я сделал то, на что раньше не решился бы никогда.

Просто взял и закрыл терминал.

Не в один день, конечно, — переводил капитал в спокойные бумаги постепенно, месяца три. Но бесповоротно.

А потом собрал сумку и уехал.

Наездился по России, объехал бывшие республики, улетел в Азию. Вьетнам, Филиппины, потом ещё дальше.

И вот там начало потихоньку отпускать.

Я мог часами стоять где-нибудь на горе, подставив лицо солнцу, и смотреть на рисовые террасы до самого горизонта. Просто стоять и смотреть.

И спрашивать себя: этого ты хотел?

Ответа не приходило. Но суета внутри понемногу утихала, и я двигался дальше.

В пятизвёздочных отелях я принципиально не останавливался.

Не из экономии — денеги были Просто в дорогих гостиницах всё одинаковое. Что в Москве, что в Ханое: тот же мрамор, те же улыбки, тот же кондиционированный воздух. Ты вроде бы уехал за десять тысяч километров, а на самом деле никуда не уезжал.

Я брал напрокат раздолбанный мопед и гонял по пыльным дорогам. Ел уличную еду, сидя на пластиковом табурете сантиметров тридцати высотой, рядом с местными работягами.

И вот там, на этом идиотском табурете, с миской супа за доллар, я впервые за много лет почувствовал вкус.

Настоящий. Острый, вкусный, сытый.

Я сидел, обливался потом, вытирал лоб бумажной салфеткой и думал: господи, да я же просто ем суп. И мне хорошо.

Двадцать пять лет — и вот это оказалось ответом.

Скажу честно: потом я не раз жалел, что рубанул с плеча.

Особенно первый год. Я мог часами сидеть перед экраном, гипнотизируя графики. Смотреть на свечи, на объёмы, видеть точки входа — вот здесь, вот сейчас, вот эта бумага пойдёт.

Руки сами тянулись к клавиатуре.

Это сладкий яд. Кто хоть раз сидел в рынке всерьёз, тот поймёт: такого азарта, сравнимого с этим, нет вообще нигде. Ни в казино, ни в спорте, ни в чём.

Но каждый раз, когда рука тянулась, перед глазами всплывало то самое утро.

Когда я проснулся и не захотел вставать.

Я делал вдох, захлопывал крышку ноутбука, отходил к окну и повторял себе одну фразу.

Я хочу жить. По-настоящему.

И постепенно выяснилась удивительная вещь.

За пределами твоих амбиций существует огромный настоящий мир.

Собственные планы и гонка за результатом строят вокруг тебя прочную клетку. Причём ты строишь её сам, добровольно, и ещё гордишься тем, какая она получается красивая.

А потом оказывается, что деньги — это просто вода. Приходит, уходит, снова приходит.

А один тихий вечер дома, когда все свои рядом и никуда не надо ехать, стоит дороже любой самой пафосной тусовки.