— Понял, — сказал я. — Вылетаю ближайшим.

— Жду.

Я положил трубку.

За спиной скрипнула дверь.

Марина стояла в проёме, в халате, с мокрыми волосами, и смотрела на меня.

Сколько она там стояла, я не знал.

— Ну вот, — сказала она и криво улыбнулась. — Что и требовалось доказать. У тебя работа. У меня работа.

— Марина...

— Да ладно. — Она махнула рукой. — Я же не дура, Игорь. Я с самого начала знала, чем закончится этот вечер. Просто хотела, чтобы он всё-таки был.

Она прошла на кухню, щёлкнула чайником.

— Пойдём чай пить, и перестань пялится на грудь.

Халат был домашний, старенький, но сидел на ней так, что я невольно отвёл глаза. С мокрыми волосами и без всякой косметики она была лучше, чем в том красном платье.

Мокрая ткань прилипла к груди, и я честно уставился в стену.

— Не могу, — сказал я. — Ты бы хоть халат другой надела.

Марина посмотрела на меня и вдруг тихо, устало рассмеялась.

— Пей чай, Пахомов. Тебе через три часа в аэропорт.

Когда за мной приехало такси, она вышла проводить.

На крыльце обняла — крепко, сильно,, — и поцеловала в губы.

— Не пропадай, Игорь.

— Не пропаду.

Она отстранилась, но руку с моего плеча не убрала.

— И вот ещё. — Марина смотрела мимо меня, в темноту двора. — Не хотела тебе говорить. Но раз уж у нас сегодня вечер правды.

— Говори.

— Меня через полгода накрыло. После того как ты уехал. Я держалась-держалась, а потом накрыло так, что я не выдержала. И позвонила Лене.

Я молчал.

— Она приехала. Сама, в тот же день. Мы сидели у меня на кухне, и она честно всё рассказала: что вы переписываетесь как друзья, что созваниваетесь, что всё не так, как было раньше. Не врала, не хвасталась. Просто рассказала как есть.

— И что?

— А то, что она увидела на стене робота.

Марина наконец посмотрела мне в глаза.

— Она сидела, слушала меня, а сама смотрела на эту стену.

Она убрала руку.

— Любила она тебя, Игорь. По-настоящему. — Пауза. — И я тоже.

Я вышел на улицу оглушённый.

Сел в такси, сказал куда, и всю дорогу смотрел в тёмное окно.

Твою мать.

Ненавижу.

Ну почему жизнь так устроена? Почему всё главное человеку говорят вот так.

Самолёт с тяжёлым, ощутимым ударом ткнулся колёсами в бетонку Домодедова, скакнул на амортизаторах и с рёвом реверса покатился по рулёжной дорожке.

Восемь часов лёта. Восемь часов, за которые я не сомкнул глаз ни разу.

Публика в бизнес-классе чинно сидела и ждала, пока подадут трап. А народ в экономе подорвался с мест ещё до полной остановки, мгновенно забил собой узкий проход и принялся выуживать баулы с верхних полок под бессильные замечания бортпроводниц.

Если честно, здешний бизнес отличался от эконома разве что расстоянием между креслами — что при моём росте было безусловным спасением — да кормёжкой, которая, полагаю, выглядела чуть съедобнее.

Зато спеси у публики хватало на десятерых. Лица важные, надутые от собственной значимости. И стюардесс они долбили с особым, изысканным цинизмом, вымещая раздражение по любому поводу: то напитки не той температуры, то рулёжка затянулась, то шторку задёрнули не вовремя.

Новые русские летели в новую Россию.

Единственным нормальным человеком в салоне оказался мой сосед слева. Мужик лет пятидесяти, в добротном дорогом костюме, но с простым, открытым, по-житейски свойским лицом.

Где-то ещё над Новосибирском он покосился на моё окаменевшее лицо, понимающе подмигнул и без единого слова достал из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку.

Коньяк оказался отличным, выдержанным и терпким.

— Проблемы? — спросил сосед.

— Хватает.

— Ну, за то, чтоб рассосались.

Мы выпили, и он больше ни о чём не спрашивал. Просто убрал фляжку и уткнулся в газету. За это я был ему благодарен сильнее, чем за коньяк.

Глоток пришёлся кстати. Потому что всю дорогу — все восемь часов, над тайгой, над Уралом, над бесконечными ночными огнями внизу — у меня в ушах звенела одна фраза. Та, что Марина бросила мне на крыльце уже перед самым такси.

«Любила она тебя, Игорь. И я тоже».

Я гонял эту фразу по кругу, как заезженную плёнку. Прикидывал так и эдак. Взвешивал, что она значит, что с этим делать и что я вообще могу сделать сейчас, когда в Москве всё горит.

Ничего я не мог. В этом и была вся штука.

Бикнул пейджер.

Я достал коробочку и прочитал: «Включи трубу».

Вот чёрт. Точно.

Батарейка у этих первых мобильников садилась с катастрофической скоростью, и я вырубил аппарат ещё в Хабаровске, от греха подальше. Никак не мог привыкнуть к этому громоздкому ненадёжному убожеству — в моей прошлой жизни телефон был размером с ладонь и работал неделю.

Я вытащил трубку, зажал кнопку и дождался, пока в углу экрана прорежется сетка.

Набрал.

— Да.

— Сколько? — Без приветствий, сразу. Голос Серёги.

— Десять.

Пауза в полсекунды .

— Слушай внимательно. Как выйдешь в зал — на багаж плюй, к ленте не подходи. Сразу иди в туалет.

Я невольно оглянулся по сторонам. Соседи вокруг сосредоточенно доставали куртки, кто-то уже стоял в проходе.

— В туалет?

— Уходим через служебку. Наружу из здания не выходи ни в коем случае. Ни к стоянке, ни к автобусам. Понял?

— Понял. — Я помолчал. — Всё так плохо?

— Плохо.

Коротко и без пояснений. Серёга никогда не разговаривал по открытой связи, а мобильный в девяносто восьмом — это вообще открытая площадь с мегафоном.

— В какой туалет? Справа или слева?

— Слева. Который у выхода к камерам хранения. Зайдёшь в дальнюю кабинку и жди, я сам подойду.

— Понял.

— И, Игорь. — Он на секунду замялся, что было на него совсем непохоже. — Из зала иди спокойно. Не беги, не крути головой, не оглядывайся. Просто мужик пошёл отлить. Ясно?

— Ясно.

— Всё. До связи.

Короткие гудки.

Я убрал телефон во внутренний карман и посмотрел в иллюминатор.

За стеклом медленно проплывали серые здания Домодедова, топливозаправщики, автобусы, люди в оранжевых жилетах. Обычная суета обычного московского утра.

Значит, встречают не только свои.

Значит, за мной пасут прямо здесь, в аэропорту.

Сосед слева, кряхтя, поднялся и полез за своим портфелем на полку. Обернулся ко мне и добродушно подмигнул на прощание:

— Ну, удачи. Держитесь там.

— И вам.

Он ушёл по проходу, а я ещё с минуту сидел, глядя в спинку впереди стоящего кресла, и очень отчётливо понимал одну простую вещь.

Отпуск закончился.

В туалете, пропитанном въедливым запахом дешёвой хлорки и старого табачного дыма, меня уже ждал Серёга. Выглядел он так, будто только что совершил побег из дурдома: поверх добротного армейского камуфляжа на нём висел драный, засаленный синий халат уборщика, а на голове красовалась мятая тёмная шапка-«пидорка».

— Н-да, Серёга... — я покачал головой, разглядывая этот шедевр маскировки. — Не ту работу ты выбрал. Шёл бы в дизайнеры или стилисты — бабки бы лопатой грёб.

— Не умничай, — огрызнулся он, метнув на меня недовольный взгляд. — У тебя сейчас точно такой же прикид будет.

С этими словами он бросил мне прямо в грудь подобную же синюю тряпку и старый адидасовский «петушок». Делать было нечего. Пожав плечами, я стал натягивать всё это непотребство прямо поверх своего дорогого итальянского костюма, пряча засаленными рукавами золотые запонки.

Не успел я поправить шапку, как Серёга ловким, привычным движением протянул мне из-под халата тяжёлый, пахнущий оружейным маслом ТТ

— Даже так? — приподнял я бровь, ощутив холодящую тяжесть воронёной стали у живота.

— Именно так, — сурово отрезал Серёга и, воровато оглянувшись на закрытые кабинки, подошёл впложительную, понизив голос до полушепота. — А теперь слушай внимательно. Вроде мы вышли на крота. Но его надо взять с поличным, и наживой в этой игре будешь ты.