— Точно-точно, — усмехнулся я, делая глоток кофе и сбивая волну её подозрений. — Просто у нас в Москве в среднем звене конкуренция — будь здоров. Нас, выживших там офисных планктонов, можно смело в реку к крокодилам бросать — ещё неизвестно, кто кого быстрее сожрёт.

Катя тихо рассмеялась, качнув головой, и это окончательно разрушило остатки её напряжения. Взяв ручку, она быстрыми, аккуратными штрихами записала свой номер телефона на уголке бумажной салфетки и протянула её мне.

— Ладно, убедил, акула из среднего звена. Держи.

Когда мы уже шли к машине ждущей нас на выходе

Серёга достал сигарету, прикурил с третьей попытки, пряча огонёк в ладонях, и коротко хмыкнул:

— Ну ты даёшь, Игорёк... Настоящий виртуоз.

Я на секунду замер и уставился на него:

— Ты что, вообще не спал?

— Да какое там «спал», — Серёга выдохнул сизый дым и слегка закашлялся. — Заснёшь тут с вами... Когда над ухом девчонка полночи крутится, кофе носит и про душу разговаривает.

— Завязывай, Серый, — глухо ответил я, чувствуя, как воротник сжимает горло, а к щекам подступает глупая досада.

— Да я чё, я ничё, — ухмыльнулся он, поправляя на мне плечо той самой куртки. — Зато видишь — куртка-то реально рабочая. Я же говорил, фартовая вещь.

— Всё, кончай базар, — отрезал я, сунув руки в карманы и глядя под ноги. — Вот тебе салфетка, тут её телефон. Отдашь в кадровый отдел. Пусть подберут девчонке какую-нибудь работу. В архив, на замену, с бумагами копаться — не принципиально. Только не в головной офис. Не хватало мне ещё этой «Санта-Барбары»

Первая неделя после возвращения из Хабаровска в Москву превратилась в сумасшедший калейдоскоп из экстренных совещаний, бесконечных звонков и разборок на валютном рынке. Погрузиться в личную драму или дать волю рефлексии мне просто не дали — бизнес моментально затянул в свои жернова.

Дефолтный август девяносто восьмого продолжал раскачивать страну. Валютный курс штормило так, что у многих сдавали нервы: доллар скакал вверх и вниз по несколько раз за день, превращая финансовое планирование в гадание на кофейной гуще. Наших партнеров и топ-менеджеров охватывала регулярная паника. Мне приходилось чуть ли не ежедневно собирать их в кабинете и буквально на пальцах доказывать очевидное: — Перестаньте дёргаться на каждом скачке! Это временная турбулентность. В долгосрочной перспективе рубль всё равно продолжит падение, а доллар неизбежно вырастет. Фиксируйте контракты в валюте, не сливайте запасы и держите удар.

Не успели мы более-менее стабилизировать текущие расчёты, как подоспела новая головная боль.

Аркаша проявил феноменальную прыть и нашел покупателей на наш косметический завод. Проект, который мы когда-то поднимали с нуля, теперь привлекал серьезных инвесторов. Причём речь шла не о мелких перекупщиках, а о крупной французской косметической группе. Французы приехали с конкретным предложением и глубокими карманами, готовые зайти на российский рынок, пока активы из-за дефолта стоили смешных денег по западным меркам.

Но тут в позу встал Пётр Васильевич.

Узнав, что французы требуют выкупить завод полностью — сто процентов акций и полный контроль над управлением, — наш старый зубр упёрся рогом. — Никакой тотальной распродажи! — отрезал Пётр Васильевич на экстренном совете директоров, стукнув кулаком по столу. — Слить всё до последнего гвоздя — глупость! Мы вложили туда слишком много сил. Продаем блокирующий или даже контрольный пакет, но наше присутствие в бизнесе должно сохраниться. Мы обязаны оставить за собой хотя бы часть акций и статус стратегического партнёра. Без этого договора не будет.

И тут вспыхнул жёсткий внутренний конфликт.

Аркаша, у которого перед глазами уже крутились миллионы долларов от сделки, загорелся идеей скинуть актив, зафиксировать максимальную прибыль и выйти в чистый кэш. Потенциальные покупатели-французы, в свою очередь, проявляли классическую европейскую жесткость: они категорически отказывались терпеть миноритарных русских акционеров у себя в структуре. Им нужен был абсолютный, единоличный контроль — как с точки зрения юридических прав на акции, так и с точки зрения операционного управления заводом.

Мы оказались в глухом тупике: с одной стороны — категоричные французы с чековой книжкой, с другой — Пётр Васильевич, а посередине — Аркаша, готовый рвать и метать ради закрытия сделки.

Цена, которую предложили французы, была не просто хорошей — она была запредельной. Завод оценивали с огромным плюсом даже по сравнению с сытыми, докризисными временами. В разгар дефолта, когда весь российский бизнес стремительно летел к чертям, получить такое предложение за реальный производственный актив казалось настоящим чудом. Аркаша проявил себя гениальным переговорщиком: нашёл идеального покупателя, правильно сыграл на их желании зайти на рынок на панике и выжал из них максимум. Это была шикарная сделка.

Но главное — она идеально вписывалась в мою собственную концепцию. Моя стратегия в этот кризис была предельно проста и жестока: полностью выйти в «кэш». Забрать живые валютные деньги, зафиксировать прибыль и сидеть на подушке из твердой валюты, пока вокруг рушатся банки и обесцениваются предприятия.

Удерживать миноритарный пакет акций ради ностальгии Петра Васильевича, связывать себе руки совместным управлением и влезать в бесконечные корпоративные конфликты с европейцами было последним, чего мне хотелось.

Поэтому я посмотрел на распаленного Петра Васильевича, потом на нервно отбивающего чечётку пальцами Аркашу и произнёс:

— Пётр Васильевич, при всём уважении к вашему труду — Аркадий прав. Продавать нужно всё и сразу.

Пётр Васильевич только тяжело крякнул, откинулся на спинку кресла и отвернулся к окну, понимая, что остался в меньшинстве. Аркаша же расплылся в довольной улыбке и благодарно кивнул мне.

Спустя день мы ехали на летучку — остудить пыл Петра Васильевича и дожать детали сделки. Серёга сидел за рулём, а Аркаша устроил на заднем сиденье передвижной штаб: суетился, разворачивал у меня перед носом цветные французские проспекты, подсовывал отчёты и предварительные оценки.

Экран телефона, подключённого к громкой связи, зажёгся. Номер школы, где училась Алиса.

— Тихо всем, — рявкнул я, обрывая Аркашины причитания о миллионах франков, и нажал кнопку на руле.

— Здравствуйте. Я говорю с Игорем Валерьевичем? Отцом Алисы? — раздался из динамиков сухой чиновный голос.

— Да. С кем я говорю?

— Я новый директор школы. Андрей Васильевич.

Я едва не поперхнулся.

— Прошу прощения. А где Тамара Ивановна?

— Она... — Собеседник запнулся, кашлянул. — Вышла на пенсию.

— Ушла или её ушли?

— Ну, это не нам с вами решать. — Он быстро сгладил угол. — Попечительский совет так решил, их право. Но я звоню совсем по другому поводу. У нас возникла проблема, и она касается вашей дочери.

— Слушаю.

— Ваша дочь ударила ученика. — В голосе прорезался чеканный нажим. — Я хотел бы переговорить с вами лично, поскольку это абсолютно недопустимо. Мы вынуждены вынести случай на дисциплинарную комиссию. И скажу прямо: с таким поведением вашей дочери не место в нашей школе.

— Даже так. — Я прищурился. — А имя пострадавшего мальчика случайно не Вадим Орешников?

Пауза. Шорох перекладываемых бумаг.

— Это не имеет решающего значения, — кашлянул директор и тут же вернул себе покровительственный тон. — Но да, в данном случае это он. И его отец крайне обеспокоен. Он расценивает это как прямую агрессию в отношении своего сына и требует самых жёстких мер.

— А то, что его сынок — переросток-второгодник с мерзкой привычкой залезать девочкам под платье, вы как расцениваете?

— Это ещё доказать надо! — огрызнулся директор. — А вот насилие — факт установленный.

Я отключил связь и коротко кивнул Серёге.

— Едем в школу.