И вот сейчас, глядя на неё, я пытался нащупать тот прежний восторг. Ну да, красивая. Вернее, очень красивая. Держится круто, марку держит даже «под мухой». Но ореол исчез. Растворился.

Может, у меня тоже начались свои «качели»? Вот она, рядом, фактически моя, а мне всё до лампочки. Единственное, чего я хотел по-настоящему — это оказаться под одеялом и забыть про этот 85-й год хотя бы до утра.

— Нет, ну честно... ты что, правда не хочешь узнать? — Ленка не унималась, заглядывая мне в лицо.

— Не-а, Лен. Не хочу.

— Пахомов! — она развернулась ко мне всем корпусом, едва не соскользнув с сиденья. — Ты на меня чуть ли не с первого класса смотрел как на икону, дышать боялся... А сейчас что? Куда всё делось?

Внутри меня начала закипать глухая злость, замешанная на дикой усталости.

— А сейчас, Лена, расклад такой, — начал я, чувствуя, как звенит голос. — Я с утра подорвался в школу. Потом на соревнования, где меня по башке били так, что искры летели. Потом мы пошли на этот день рождения, где ты, несмотря ни на что, набралась как... — я осекся и вдруг рассмеялся.

— Что? Что такое?! — подозрительно спросила она.

— Мы с тобой сейчас ссоримся так, будто уже лет десять в законном браке состоим.

Ленка прыснула, прикрыв рот ладошкой, и в глазах её мелькнули прежние бесята.

— Ну тогда всё! После этого ты просто обязан на мне жениться.

— Ну уж нет, — искренне выдохнул я. — Увольте.

— Что-о-о?! — она даже рот открыла от возмущения. — Это ещё почему?!

— Ты слишком красивая, Лен. Зачем мне этот вечный стресс?

Она уставилась на меня своими огромными глазищами, застыв в нелепой позе.

— Пахомов... — выдохнула она с придыханием. — Я вот сейчас реально понять не могу: ты меня только что послал или комплимент сделал?

— Ну, по крайней мере, ты проснулась, — усмехнулся я. — На, держи.

Я вытащил из кармана крохотный сверток из обрывка газеты «Правда» и протянул ей пару горошин чёрного перца. — Съешь. Сейчас наша остановка. Разгрызи хорошенько, чтобы родители перегар не спалили.

...Когда я наконец добрался до своей комнаты и рухнул на кровать, сил не осталось даже на то, чтобы стянуть носки. Проваливаясь в тяжелый, как ватное одеяло, сон, я только молил бога, чтобы будильник по моим ощущениям не зазвонил через минуту.

Ночью я проснулся так, будто кто-то толкнул меня в плечо.

В окно била яркая, холодная луна — заливала комнату призрачным светом, резала тени по углам, делала знакомые вещи чужими. Стол со стопкой учебников выглядел как чей-то ещё. Гиря в углу — тоже. Я повернулся на другой бок, закрыл глаза. Потянулся за сном.

Сна не было.

Рывком сел, потряс головой. И понял: вернулись кошмары. Те самые, из прошлой жизни — когда стало ни к чёрту со сном, и я просыпался в три ночи в холодном поту, заново проживая то, что давно должно было остаться в прошлом.

Оказывается, вместе с памятью я получил и это по наследству. Посттравматический синдром а-ля девяностые. В подарок к новому телу. Добро пожаловать, Игорь, в твою вторую жизнь — держи старые шрамы на новой коже.

Встал, стараясь не скрипеть половицами. Пробрался на кухню, сел на табуретку, уставился в темноту.Батареи шпарили и поэтому форточка была открыта.

Далеко слышался треск.. Амур ломал лёд — где-то там, за домами, невидимый, но слышимый: низкий гул, треск, тяжёлое движение воды подо льдом. Звук был древний, земной, неподвластный никакому году. В 1985-м он был такой же, как в 1885-м, и будет таким же в 2085-м, когда уже никого из нас здесь не будет.

Ветер гнул деревья во дворе. Где-то хлопнула форточка. Но здесь, на кухне, было тихо. Тепло. Тикали часы над холодильником — круглые, с чёрными стрелками, купленные, кажется, ещё при Брежневе. Капал кран — всё тот же, неиссякаемый, фоновый.

Вот это-то и было страшно.

Снаружи — весна, ледоход, жизнь, неумолимый ход реки. А внутри у меня — тишина. Тишина человека, который знает, что будет через пять лет. Через десять. Через пятнадцать. Который видел всё это изнутри и выбрался — потеряв больше, чем имел.

Страх был не острый. Не тот, что от ножа у горла. Другой. Глухой, утробный страх человека, который стоит в тихий летний день на вершине плотины и знает, что через несколько лет её прорвет. И он ничего не может сказать людям, которые купаются внизу. Они не поверят. Они живут. У них свадьбы, институты, первые работы, первые квартиры. А ты стоишь наверху и знаешь.

Я откинулся спиной к холодной стене и позволил себе вспомнить.

1995-й. Контора, куда я попал по большой протекции.

Бардак там царил сказочный — бумаги не те, деньги не туда, люди не свои. Но дела шли по принципу «контора пишет, касса бьёт», и никто не хотел ничего менять. Зачем, если и так кормит? В те годы многие так жили — с ощущением, что если работает, то трогать грешно.

Три месяца я присматривался. Когда волосы встали дыбом от масштаба — начал потихоньку чистить эти авгиевы конюшни. Генеральный директор Паша — сынок богатого папика, получивший фирму на прокорм как дорогую игрушку — в дела почти не лез. Доверял мне. Я планомерно вышвырнул прилипал, подлиз, его друзей-собутыльников, которые числились в штате без должности и обязанностей, но исправно получали зарплату в конвертах. Вывел показатели на приличный уровень. Паша был доволен. Мне казалось, что я делаю всё правильно.

Мне всегда казалось, что я делаю всё правильно. До того момента, когда становилось слишком поздно думать иначе.

А потом я же эту фирму и похоронил.

Август 1998-го. Дефолт.

Я успел набрать товара на огромную сумму в долларах — расторговался удачно, всё шло в рост, рынок был как море в штиль. Кто тогда не брал в долг — тот считался дураком. А в один день всё легло. Не постепенно — в один день. Я остался с горой рублей, которые за неделю превратились в бумагу. Долги-то были валютные. Формально — минус, глубокий, чёрный минус. Но я работал, торговал остатками, крутился как мог, выбивал отсрочки, уговаривал, спорил, не спал, глотал кофе литрами — и в итоге вылез. Потеряв процентов десять. По тем временам это было почти чудом.

Только папаша Паши — тёртый калач с советским ещё прошлым, человек, — быстро разобрался, что к чему. Понял, кто на самом деле рулит бизнесом. И сколько я кладу в карман под видом «чистой прибыли».

Попытались наехать. Не в переносном смысле — в самом прямом. Подтянули братву. Двое крепких ребят в кожанках, с короткими шеями и длинной памятью, пришли ко мне в офис, сели напротив стола и очень вежливо объяснили, каким образом жизнь может измениться, если я не буду сговорчивым. Их лица я помню до сих пор. Одного звали, кажется, Витя. Он пах лосьоном после бритья «Шипр» и курил «Бонд». Второй молчал. Молчащий был страшнее.

Я тогда по краю прошёл. Продал машину — новую, только что купленную «японку». Поднял связи. Нашёл нужных людей, которые объяснили другим нужным людям, что со мной выгоднее договориться, чем ссориться. Выжил. Ушёл из фирмы на своих ногах, бездолгов, без пули в затылке, без паяльника.

Но осадок остался такой, что в три ночи выдёргивает из сна. До сих пор. В другом теле. В другой эпохе. В чужой комнате, где на столе лежат учебники по алгебре за десятый класс.

И вот тогда моя жена — обычно спокойная, во всём поддерживающая, никогда не давящая — сказала как отрезала. Мы валим с этой страны

Я сидел на кухне в 1985 году и смотрел в темноту за окном.

За окном трещал лёд на Амуре. Часы тикали. Кран капал.

Липкая досада поднималась откуда-то из середины груди. Тяжёлая, как свинец.

Вся моя нынешняя суета — школа, «Агдам», аляска, соревнования, Лена с её короной, Лиля с её голубым свитером, Влад с папой-старпомом, коктейли из «Мартини» и «Черри» — всё это сейчас казалось бесконечно маленьким. Игрушечным. Мышиная возня в песочнице, пока снаружи над ней уже поднимается чёрное облако, которого никто, кроме меня, не видит.