Повёл Лену в маленькую комнату.

Она шла сама, но тяжело — опиралась на меня всем весом, ноги путались. В комнате — кровать, ковёр на стене, полка с книгами «Библиотека всемирной литературы». Запах чужого постельного белья и чужого дома.

Я посадил её на кровать. Стал снимать тапочки.

— Пахомов...

— Молчи.

— Я тебе... я тебе сейчас...

— Лен, ложись.

атье. Уложил её на подушку, накрыл пледом, который лежал в ногах.

Хотел встать — она схватила меня за рукав.

— Не уходи.

— Я здесь.

— Побудь.

Я сел на край кровати.

Она потянулась ко мне — медленно, неловко, по-пьяному. Обняла за шею. И полезла целоваться.

Губы горячие, пахнет вишнёвым ликёром и сигаретами, не её. Тело под платьем — близко, слишком близко. Одно движение — и всё.

Секунду я сидел не двигаясь. В голове — одна мысль, очень чёткая:

Второй раз я на эти грабли не наступлю.

С Лилей уже прошёл. Помнил, чем кончилосьЛена пьяная. Совсем. Её сейчас можно взять — и она не вспомнит утром половину. Но я-то вспомню всё. И она вспомнит потом. И это будет не «мы были близки», а «он меня, пьяную, в чужой квартире».

Нет. Не так.

Я мягко отстранил её. Не оттолкнул — отвёл. Она поморгала, не поняла.

— Ты меня не хочешь?

— Хочу. Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что ты сейчас не ты.

— А когда я — я?

— Завтра. Если вспомнишь.

Она смотрела на меня пьяными глазами. Пыталась собрать мысль.

— Пахомов, ты... ты странный.

— Знаю.

— Нормальный бы...

— Я не нормальный, Лен. Спи.

Я лёг рядом. Поверх пледа. Обнял — одной рукой, через одеяло. Так, чтоб она чувствовала: я здесь, я не ушёл. Но не так, чтоб дать ей повод.

Она уткнулась лицом мне в плечо. Замолчала.

Я лежал, смотрел в потолок. На потолке — свет от проезжающих машин. За стенкой — приглушённый Modern Talking, смех, звон посуды. Обычный вечер. Почти.

Она задышала ровнее. Я думал — уснула.

Потом — тихо, уже проваливаясь:

— Пахомов...

— А.

— Ты сволочь.

— Знаю.

— Настоящая сволочь...

— Ага.

— Почему с тобой... так... хорошо...

Я не ответил.

Она засопела. Уснула.

Я лежал ещё минут десять. Потом осторожно высвободил руку, укрыл её плотнее, встал.

На пороге обернулся.

Она спала — как спят выпившие девчонки семнадцати лет: ресницы подрагивают, губы чуть приоткрыты, волосы чёрным веером на подушке. Без короны. Без маски. Просто — девочка.

Сволочь, значит. Ну, сволочь.

Я тихо закрыл дверь.

В комнате гуляли уже вяло. Шурики дремали. Блондинки красили губы. Федя с Мариной слились в кресле в единое целое и не шевелились.

Лили не было. Ушла — видимо, пока я был с Леной. Влад тоже пропал.

На столе — её недопитый стакан. С отпечатком помады на краю.

Я постоял секунду. Потом взял свою аляску, накинул на плечи и вышел на улицу

Мартовский воздух ударил в лицо. Мокрый, сырой, с запахом оттаявшей земли. Звёзды сквозь дымку. Где-то трамвай звенит.

Я стоял и думал: вот и отпраздновали

Это проклятие быть со взрослой башкой в мире детей.

Дверь подъезда гулко хлопнула, и на свет уличного фонаря вышли Лиля и Влад. Я сделал шаг навстречу. Несмотря на весь свой мажорный вид, Влад казался парнем вполне адекватным, и я решил закрепить контакт.

— Привет. Извини, если в комнате вышло резковато, — я первым протянул ему руку. Влад улыбнулся и крепко ответил на рукопожатие. Его ладонь была твердой, со свежими мозолями

— Да всё нормально, — легко ответил он. — Мы с Лилей только познакомились, так что никаких проблем. Я вообще обычно дома за учебниками кисну или в качалке пропадаю. Это она меня сегодня вытащила к своим друзьям «в люди» выйти.

— В качалке? — я зацепился за слово. — И где же у нас в округе есть такое место?

— Да есть одно, — ухмыльнулся он, и в глазах мелькнула гордостьт. — есть тут зал переоборудовали. По утрам там штангисты-классики гремят, а по вечерам мы, культуристы, железо тягаем. Гантели самопальные, блины,

атмосфера — что надо. Если хочешь, заходи, я познакомлю с кем надо.

Я прикинул свой график. Бокс, английский, «бизнес-планы» в голове… работа

— Не, брат, спасибо, — покачал я головой. — У меня сейчас времени по горло, едва успеваю выдыхать. Но за предложение благодарю. Главное — не забудь про мою просьбу.

— Помню, — кивнул Влад, становясь серьезнее. — Позвони мне ровно через месяц. Мы как раз будем собирать «капусту» на новые заказы. Только, Игорь, без обид .Там отец решает.Если нет значит нет.Хорошо?

— Понимаю.Все нормально

Мы расстались, вполне довольные друг другом. Лилька, прежде чем скрыться за поворотом под руку с Владом, обернулась и пристально, почти изучающе посмотрела на меня. В этом взгляде уже не было прежней девчоночьей обиды — скорее, немой интерес.

Я проводил их глазами и сплюнул в тающий снег. Ну точно, детство в заднице…

Нормальный парень же. Но эти вечные девчачие эмоциональные качели:

Он любит меня, я люблю другого за то, что он любит другую... Охо-хо.

Малой — моё нынешнее тело — наконец-то затих. Внутри больше не было того космического раздрая, который колотил меня ещё месяц назад. Гормоны улеглись, уступив место спокойствию. Через час нужно будет растолкать мою «королеву» и тащить её домой. Планов на завтра у меня — как у маршала Жукова перед наступлением, и вся эта любовная возня уже порядком поддостала.

Я зашёл на кухню,сварил ей «бодрящий эликсир» из остатков кофе из импортной железной банки и растолкал полусонную Ленку

. — На, пей. И зубы почисти, — я сунул ей тюбик пасты, — надо перебить перегар, а то родители тебя живьём закопают.

Стрелки часов стояли неровно, подбираясь к полуночи. Я заглянул в зал: прощаться было не с кем. Кто-то уже спал в обнимку с подушкой, кто-то целовался до посинения, не обращая внимания на окружающих. Мы ушли по-английски.

На улице ощутимо похолодало. То, что мне всегда нравилось в Ленке — её бесконечные ноги на высоких каблуках — сейчас превратилось в проблему под названием «попробуй не упади». Поначалу она ковыляла с трудом, повиснув на моём плече, но свежий воздух сделал своё дело, и до остановки мы дошли уже бодрее. Шли молча.

В автобусе, чтобы её окончательно не разморило я посадил ее возле окна, где хорошо так дуло мартовским м сквозняком.

— Пахомов, а ты страшный человек, — вдруг негромко сказала она, глядя на своё отражение в тёмном стекле.

— Да иди ты... — я лениво отмахнулся. — С чего это вдруг?

— Да вот получается, что я о тебе вообще ничего не знаю. Мы столько лет в одном классе, а ты как будто чужой.

— Лен, а ты думаешь, если мы сидим за соседними партами, то мы уже родственники и должны знать друг о друге всё, вплоть до цвета детского горшка? — я пожал плечами.

— Вот! Снова ты... Разговариваешь как взрослый. Как будто ты старше меня…

Она повернулась ко мне, её взгляд стал тяжёлым и каким-то слишком откровенным. — Я скажу тебе честно, Пахомов. Ты послушай, пока я пьяная и смелая..

. — Тихо ты, «смелая», — шикнул я на неё. — Не ори на весь автобус, малолетка.

— Я не малолетка! — угрюмо буркнула она и снова насупилась, уткнувшись лбом в холодное стекло.

Меня неумолимо тянуло в сон. Вытянув ноги в пустом проходе трясущегося «ЛиАЗа», я решил было вздремнуть под мерный гул мотора, но не тут-то было. Моё спокойствие совершенно не вписывалось в Ленины представления о прекрасном. Как это так — я не сгораю от нетерпения узнать, что же там обо мне думает нетрезвая «королева»?

«И ведь достанется же кому-то такое сокровище», — лениво подумал я, приоткрыв один глаз.

В памяти всплывали обрывки моей «той» жизни. Да, она там была, и я точно помнил, что был в неё влюблён по самые уши. Впрочем, это не мешало мне тогда шляться с другими девчонками. А всё потому, что Лена была чем-то вроде английской принцессы — её полагалось обожать издалека, не смея прикоснуться к ореолу святости.