Врал складно. И внутри опять привычно скребло: как же надоело врать тем, кто дорог. Но всей правды — про старика из другого века в теле её мальчишки — ей знать было нельзя. Такая правда не сближает. Она отправляет в жёлтый дом.

— Ленка… — тихо спросила Марина, когда я замолчал. — Она ведь тоже из-за этого пострадала. Ты и ей врал?

— Врал, — честно ответил я. — Боялся впутывать. Думал, обойдётся, сам выкручусь. Не обошлось — потерял её. А тебе рассказываю. Потому что больше не хочу молчать с той, кто мне дорог.

Марина судорожно вздохнула и прижалась лбом к моему плечу. Вся её недавняя ревность к платиновой Наташе окончательно растаяла — её место заняло другое, взрослое, глубокое. Понимание того, в какую бездну я угодил.

— Она смотрела на меня как на соперницу, — прошептала Марина. — Наташа. Когда кровь тебе вытирала у машины. Это был не страх куратора за свидетеля. Это была… женская паника.

Я мягко улыбнулся, поцеловал её в макушку.

— Ей тридцать, Маришка. Она профессионал, для которого я — государственный проект и билет на повышение в Москву. Случись со мной что — её карьера кончится на глухой дальневосточной заставе. Вот и психует. Для неё я — ценная посылка, которую надо доставить целой. А ты… — я приподнял её лицо за подбородок. — Ты не посылка. Ты — то, ради чего я вообще хочу эту посылку доставить. Чувствуешь разницу?

Марина посмотрела на меня снизу вверх — и на её губах наконец проступила слабая, дрожащая, но такая тёплая, родная улыбка. Глаза блестели в темноте — не то от слёз, не то от далёких огней.

— Чувствую, — прошептала она и, приподнявшись на цыпочки, потянулась к моим губам.

И в этот раз поцелуй в холодном, тёмном парке был совсем иным. Без горечи, без страха, без лжи между нами. Двое живых, тёплых людей, вцепившихся друг в друга посреди огромной, засыпающей империи — которая казалась им вечной и незыблемой, а на самом деле уже неслышно, обречённо кренилась к своему концу.

И только я один слышал, как подо льдом, на котором мы стояли обнявшись, уже тонко, едва различимо потрескивает.

Двадцатого декабря Наташа привезла меня на загородную спецдачу управления.

Всё началось за месяц до этого. Это время вышло просто сумасшедшим. Преподаватели в институте словно с цепи сорвались: дергали меня на парах больше всех остальных, засыпали латынью, анатомией и бесконечными коллоквиумами. Началась предэкзаменационная сессия, первая в моей новой студенческой жизни, и требования были драконовскими.

Но хуже всего было то, что параллельно активизировался Зорин. Контора требовала новые и новые прогнозы. Полковник буквально выжимал из меня информацию: графики цен на нефть, колебания курсов доллара и иены, Tokyo биржевые индексы, варианты развития политических кризисов на Ближнем Востоке. Я не понимал, почему именно сейчас на меня устроили эту облаву. На мои робкие попытки притормозить, взять паузу, Зорин лишь холодно отвечал через Наташу: «Отчёты нужны сейчас. Вчера было поздно. Работай, Пахомов».

В довершение всего Таисия Петровна насела на меня с английским так, что у меня по вечерам перед глазами плыли цветные круги. Два раза в неделю по три часа жесткой, изнурительной грамматики и переводов экономических статей.

Я стал дерганым, раздражительным. Мой разум начал давать сбои. Я банально перестал высыпаться. Напряжение было таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. В итоге я начал срываться на Марину. Из-за моей вечной хмурости и резких слов мы поссорились несколько раз. Пару раз она уходила от меня в слезах, хлопая тяжелой дверью коммуналки, а я оставался сидеть на диване, тупо глядя в стену и чувствуя, как внутри нарастает ледяная, глухая пустота.

Я чувствовал, что меня ломают. КГБ умышленно накручивал темп, создавая искусственный стресс, чтобы вымотать меня, лишить воли к сопротивлению и заставить выдать всё, что скрыто в глубинах моей памяти.

А в пятницу вечером Наташа просто приехала к институту на волге с , дождалась меня у выхода и коротко бросила: — Садись, Игорь. Едем за город. Тебе нужно отдохнуть.

Я не спорил. Марина не отвечала,на телефон и я просто физически не хотел оставаться в четырех стенах.

Ехали долго, молча. За окном чёрной «Волги» тянулся заснеженный, стылый пригород Хабаровска, потом потянулся густой сосновый бор, тёмной стеной подступавший к самой дороге. Я вымотанно привалился к холодному стеклу и то ли дремал, то ли просто выпадал из реальности — за месяц ада организм научился отключаться в любую свободную секунду. Наташа за рулём тоже молчала, лишь изредка косясь на меня в зеркальце. И в этих её косых взглядах было что-то, чему я тогда, по усталости, не придал значения. Какая-то жалость. Как у медсестры, которая везёт больного на процедуру, о которой он ещё не знает.

Дом стоял в глубине бора, у самого Амура — добротный номенклатурный сруб за высоким глухим забором, из тех, что строили для областного начальства подальше от лишних глаз. Ворота открыл молчаливый мужик в тулупе, кивнул Наташе как знакомой. Во дворе, несмотря на декабрь, чисто выметены дорожки, а из трубы валил уютный дым. Внутри пахло дорогим коньяком, натопленной печью и жареным на углях мясом.

На просторной застеклённой веранде, у потрескивающего мангала, меня ждал сюрприз.

Зорин был не один.

Рядом с ним, небрежно накинув на плечи дорогое шерстяное пальто, стоял сухощавый, подтянутый мужчина лет шестидесяти. Аккуратная седая шевелюра, тонкие губы, невероятно цепкие, умные глаза, от которых становилось не по себе, — они, казалось, просвечивали тебя насквозь, спокойно и без всякого нажима. На левом запястье, когда он поднимал бокал, мягко поблёскивали золотые швейцарские часы. Не «Слава», не «Полёт». Настоящие, оттуда. Высший эшелон, сразу видно — из тех, кого не показывают по телевизору, но кто решает больше, чем все, кого показывают.

— Знакомься, Игорь, — негромко сказал Зорин, переворачивая на мангале шампур. Жир капнул на угли, взвилось шипящее облачко ароматного дыма. — Пётр Васильевич. Наш коллега из Москвы. Прилетел, между прочим, специально. Ради тебя. Послушать твои… озарения.

Москвич чуть склонил голову, разглядывая меня с мягкой, почти отеческой полуулыбкой. Я молча кивнул в ответ. Голова была чугунная, плечи ломило от накопившейся за недели усталости, а жрать хотелось так, что желудок сводило судорогой при одном взгляде на исходящее соком мясо.

— Да ты садись, садись, — Наташа мягко, но настойчиво усадила меня за накрытый стол. — На тебе лица нет, Игорь. Совсем себя загнал. Тебе расслабиться надо. На-ка, выпей.

Она протянула широкий хрустальный бокал. На дне густо колыхалась тёмно-янтарная жидкость.

— Хороший армянский, — улыбнулась она. — Марочный, из личных запасов Петра Васильевича. Такого в магазине не купишь.

Я, не раздумывая, махнул приличный глоток. Коньяк и вправду оказался потрясающим — мягкий, обжигающий, с тонким шоколадным послевкусием, растекающимся по нёбу. Через пару минут по вымотанному телу побежала тёплая, тягучая, разморенная волна. Мышцы, месяц стоявшие каменными, стали отпускать. Постоянный, сверлящий шум в голове притих. Хорошо-то как, господи. Впервые за месяц мне стало по-настоящему легко и спокойно.

Мне и в голову не пришло насторожиться.

Мы принялись за еду. Шашлык таял во рту, коньяк тёк по жилам, потрескивал мангал, за тёмными окнами качались чёрные сосны. Пётр Васильевич не торопил. Он ел неспешно, аккуратно, изредка подливал мне в бокал и наблюдал за мной поверх бокала с тем же мягким, доброжелательным вниманием. Как рыбак наблюдает за поплавком, который вот-вот дрогнет.

Наконец он откинулся в плетёном кресле, закурил импортную сигарету — запахло дорогим, чужим табаком — и негромко начал:

— Ну что, Игорь. Илья Игоревич про тебя мне много рассказывал. И, признаться, заинтриговал. Говорит, ты видишь будущее так отчётливо, словно сам там побывал и вернулся. — Он выпустил струйку дыма. — Так расскажи мне, будущему свидетелю. Что ждёт нашу страну? Только давай без этих казённых лозунгов про перестройку и ускорение. Их я и по телевизору наслушаюсь. Начистоту.