И вот тут меня повело.

Не пойми откуда, из самой глубины, поднялась горячая, весёлая, злая волна. Весь этот месяц ада — недосып, вечная гонка, коллоквиумы, зоринское холодное «работай, Пахомов, время дорого», шипенье Таисии Петровны над моим произношением, глупые ссоры с Мариной, звенящая тишина коммуналки, — весь этот копившийся во мне неделями яд вдруг подступил к самому горлу и попросился наружу.

Захотелось не отчёт им написать. Не аккуратную аналитическую записку составить. Захотелось высказать. В лицо. Всё, что я про них думаю. Про их обречённую контору, про их надменную слепоту. Швырнуть им правду в морду и посмотреть, как их перекосит от неё.

Язык развязался сам собой.

— Развалится ваша страна, Пётр Васильевич, — я откинулся на спинку кресла, и голос прозвучал неожиданно твёрдо и звонко в тёплой тишине веранды. — Развалится с треском, вдребезги. Похоронит под обломками всё, во что вы оба сейчас верите. И ждать недолго. Лет через пять. К девяносто первому.

Зорин застыл с шампуром в руке, так и не донеся его до тарелки.

Пётр Васильевич медленно, очень медленно выпустил струю сизого дыма. Ни один мускул не дрогнул на его породистом лице.

— Смело, — обронил он наконец. — И кто же будет виноват в этакой катастрофе? Михаил Сергеевич? Предатели в Политбюро? Извечные происки ЦРУ?

— Вот! — я почти расхохотался, тыча в него пальцем через стол. — Вот она, ваша любимая песня! Заговор, предатели, происки, вражеская агентура! Да никто не виноват, Пётр Васильевич! В том-то весь и цимес, вся ваша беда — виноватых нет. Некого ставить к стенке. Система сгнила сама. Изнутри. Сама себя загнала в яму, из которой уже не выбраться. Дошла до той точки, где без рынка сдохнет с голоду, а с рынком — перестанет быть советской. Вилка. Из неё нет выхода. И никакое ЦРУ тут ни при чём, хоть вам, я знаю, до смерти обидно это слышать. Вас не победили. Вы сами.

— Обоснуй, — резко бросил Зорин, прищурившись. В его голосе прорезалась знакомая холодная сталь. — Или это опять твои хвалёные «вспышки в эфире»? Красивые слова без цифр?

— Обосную, — я подался вперёд, опёрся локтями о дубовый стол. Меня несло, и — чего греха таить — я упивался этим. — Хотите цифры? Будут цифры. Но сперва история. Вы ведь оба прекрасно помните двадцать первый год. НЭП. Страна в дымящихся руинах после Гражданской, крестьяне с вилами идут на продотряды, Тамбов полыхает, Кронштадт восстал. И что делает Ленин? Не дурак ведь был, при всей моей к нему нелюбви. Признаёт: штыком и наганом экономику не поднять. Надо отступить. Разрешить частника. Сжать зубы — и отступить.

— И НЭП спас молодую республику, — негромко вставил Зорин, присаживаясь напротив.

— Спас! — я хлопнул ладонью по столу так, что звякнули рюмки. — Именно спас! Потому что формула была честная и умная. Слушайте внимательно: «пустим немного рынка, чтобы спасти свою власть». Власть — цель, рынок — средство. А теперь ваша сегодняшняя формула, которую вы там, в Москве, судорожно клепаете на коленке? «Пустим немного рынка, чтобы спасти социализм». И знаете, чем это кончится? Оглушительным пшиком. Потому что во второй раз тот же самый фокус у вас не выйдет.

— Почему не выйдет? — Пётр Васильевич подался чуть вперёд, и в его умных глазах загорелся холодный, живой азарт аналитика, почуявшего настоящую мысль. — В чём принципиальная разница, Игорь? И там рынок, и тут рынок.

— А вот в чём разница! — я загнул первый палец. — Почему НЭП сработал? Да потому, что рынок пустили строго в одну дверь. В лавку. Только в экономику. А вот рот людям — на замок. Наглухо. Цензура зверская, ЧК за спиной у каждого, партия — одна и единственная сила. Хочешь — торгуй, шей штаны, открывай трактир, богатей. Но пасть закрой. С властью не спорь, в газете лишнего не тисни, на собрании рта не разевай. Людям дали кошелёк — но напрочь заткнули глотку. И вот на этом хитром балансе система преспокойно удержалась. Кнут и пряник, только пряник в одной руке, а кнут — в другой, и обе руки крепкие.

Я обвёл их обоих пьяным, злым, весёлым взглядом.

— А вы, гении реформ, что удумали? Вы открываете и лавку, и рот. Одновременно! Три удавки, себе на шею накидываете, разом, собственными руками: хозрасчёт, кооперативы и гласность. Это же самоубийственный коктейль, вы что, не видите? Рынок без свободы слова удержать можно. А вот рынок плюс свободный язык — это бомба с подожженным фитилем под самым фундаментом. Потому что стоит только дать людям посчитать настоящие, живые деньги — они тут же начнут сравнивать. А стоит начать сравнивать — из них посыплются вопросы. Очень, очень неудобные вопросы.

Я загибал пальцы один за другим, и меня несло всё сильнее, слова летели сами, обгоняя мысль.

— Работяга у станка спросит: почему вон тот ловкий кооператор, что перепродаёт втридорога ваш же государственный дефицит, гребёт вдесятеро против честного заводского инженера? Директор завода спросит: а на кой чёрт я должен лизать сапоги тупым чинушам из министерства и тянуть их идиотский план из пятилетки, спущенный сверху, если моё предприятие теперь само за прибыль отвечает, само зарабатывает? Прибалтика, Украина, Кавказ спросят: почему Москва десятилетиями выгребает наши ресурсы под метёлку, а нам взамен оставляет пустые прилавки и очередь за колбасой? А простой обыватель, начитавшись ваших новых смелых газеток, которые вы же и разрешили, спросит самое страшное: если наш строй такой великий, передовой и справедливый, почему вы теперь сами, официально, чёрным по белому пишете, что нас полвека морили голодом, гноили в лагерях и стреляли в затылок миллионами?

Я посмотрел москвичу прямо в глаза, не мигая.

— И это уже не про колбасу, Пётр Васильевич. Не про дефицит и не про очереди. Это уже про то, по какому такому праву вы вообще сидите там, наверху. Про вашу легитимность. Вот чем это пахнет. Чуете?

На веранде повисла тишина. Слышно было только, как тихо, тревожно шуршит сухая хвоя за стеклом под порывами ветра да потрескивают догорающие угли в мангале. Оба чекиста слушали меня, затаив дыхание. Даже Наташа, застывшая у дверей с подносом в руках, забыла его поставить.

И тут Зорин не выдержал.

— Да не смей ты нас учить, мальчишка! — рявкнул он, багровея, и с грохотом привстал со стула. — Что ты вообще понимаешь?! Реформы необходимы, ясно тебе?! Система задыхается без модернизации! Мы не можем просто сидеть сложа руки и смотреть, как всё гниёт!

— В том и анекдот, Илья Игоревич, что и сидеть не можете, и делать не можете! — я почти орал ему в ответ, и мне было абсолютно, блаженно наплевать на последствия. — Куда ни кинь — всюду клин! Ваша модернизация по вашему же дурацкому сценарию — это ваша гарантированная смерть! Вы не реформируете эту систему, слышите?! Вы застрянете ровно посередине, между двумя мирами, и родите на свет уродливого мутанта! Уже не социализм — но ещё и не рынок! План вы своими реформами сломаете уже завтра, а вот рынок построить не успеете ни за что! И знаете, что получите в итоге?

Я загибал пальцы дальше, задыхаясь от собственного напора.

— Цены ещё будет держать государство — а дефицитный товар уже утечёт туда, где платят настоящие деньги: в кооперативы, в тень, из-под прилавка. Зарплаты народу вы поднимете, чтоб задобрить, — а отоварить эти рубли будет нечем, полки-то опустеют вчистую! Директора начнут хитрить и прятать продукцию до лучших времён, кооператоры будут жиреть на глазах, а обычный человек, отстояв три часа в очереди за куском хозяйственного мыла или пачкой стирального порошка, будет медленно звереть от бессильной злобы! Вот вам вся ваша хвалёная модернизация! Идеальный, рукотворный хаос, который вы сами себе и устроите!

Пётр Васильевич медленно, тщательно вдавил окурок в хрустальную пепельницу. Поднял на меня глаза — и они стали холодными, как декабрьский лёд на Амуре.

— Допустим, — процедил он, и в голосе впервые зазвенела неприязнь, тонкая, ледяная. — Экономика — ладно. А Союз? Пятнадцать республик, единая держава, спаянная кровью и десятилетиями. Ты хочешь сказать, они вот так, за здорово живёшь, порвут вековые связи?