— Не отпущу.

— Пап.

— Ещё пять секунд.

За её спиной Катя тихо смеялась, а близняшки уже вопили в два голоса и висли у сестры на пальто.

Я всегда просыпаюсь рано — обычно в шесть, а иногда и вовсе в пять утра, когда весь дом ещё погружён в сумеречный сон. Но сегодня, видимо, сказался вчерашний суматошный вечер, и я проспал почти до семи.

Выйдя на крыльцо, я вдохнул обжигающий, бодрящий морозный воздух. Натянув капюшон, я побежал по привычной садовой дорожке, намереваясь сделать утреннюю пробежку. Однако, огибая угол заснеженной оранжереи, я неожиданно замер. Из-за стеклянной стены доносился приглушённый, но эмоциональный спор. Голоса принадлежали Алисе и Андрею.

Я невольно притормозил в тени развесистой туи и прислушался.

— Андрей, перестань ломать комедию и вставать в позу, — тихо, но с нажимом говорила Алиса. — Если весь затык упирается исключительно в деньги, я могу закрыть этот вопрос в одну секунду. я сама за всё заплачу.

— Нет, Алиса. Нет и ещё раз нет, — твёрдо отрезал Андрей. — Это абсолютно неприемлемо. я не буду брат твои деньги .Я всё решил, и точка.

— Решил? — Алиса с досадой всплеснула руками, и её голос зазвенел от подступающей обиды. — Ты всё решил единолично! А обо мне ты вообще подумал? О нас? Ты хоть представляешь, сколько времени уйдёт? .Четыре года .Ты предлагаешь мне просто сидеть и ждать годами, пока ты докажешь миру свою гордую независимость?

— Это не доказывание миру, Алис, Это моё право стоять рядом с тобой на равных, а не быть бесплатным приложением к состоянию твоей семьи. И если мне нужно время, чтобы встать на ноги... Ты будешь меня ждать.

— Дело не в том, буду ли я ждать! — с чувством выдохнула дочь. — Дело в том, зачем тратить годы на возведение искусственных барьеров, когда мы могли бы строить нашу жизнь прямо сейчас!

Я внезапно осознал, что влез в личный, болезненный чужой разговор. Слушать это дальше из укрытия было неправильно. Я решил потихоньку, шаг за шагом, отступить назад, чтобы оставить их наедине и сделать вид, что меня здесь вообще не было.

Я начал осторожно пятиться, но зимняя подошва предательски поехала. Нога неудачно подвернулась на скользкой, припорошенной снегом плитке. Я потерял равновесие, неловко взмахнул руками, чтобы не рухнуть в сугроб, и громко, отчётливо чертыхнулся.

Голоса за стеклянной стеной оранжереи мгновенно стихли.

Секунду спустя из-за угла выглянула Алиса. Её заплаканная, расстроенная мордашка выражала крайнюю степень изумления. Она шмыгнула носом, широко распахнула покрасневшие глаза и растерянно выдохнула:

— Папа?..

— Извини, дорогая. — Я стянул капюшон и развёл руками. — Пробежка. Не знал, что вы тут.

— Доброе утро, сэр, — тут же подтянулся Андрей.

— Всё нормально, пап, — быстро сказала Алиса, отвернувшись на секунду. — Мы закончили.

Голос дрогнул.

Я всмотрелся в дочь.

Утренний свет резко подсвечивал её лицо. Глаза красные, губы сжаты. И в глубине — не обида, а самый настоящий страх. Так смотрят не обиженные девчонки. Так смотрят, когда из-под ног выбивают опору.

— Закончили. — Я снял перчатки. — На тебе лица нет, Алис. Что случилось?

Ничего - шмыгнула носом она

Алиса- Я поднял тон голоса

Она шагнула ко мне, вцепилась в рукав куртки и выдохнула.

— Он в армию собрался.

— Куда?

— В американскую армию. По контракту. — Она подняла на меня глаза, и в них была уже не жалость к себе, а злость. — Пап, скажи ему, что он идиот. Меня он не слышит.

Я перевёл взгляд на Андрея.

Парень глаз не отвёл, хотя ему явно было не по себе. В лице угадывалось то самое упрямство, которое я слишком хорошо помнил по себе. Упрямство человека, загнанного в угол, который скорее сдохнет, чем попросит.

— Интересный поворот, — сказал я. — Может, объяснишь?

— Я объясню, — перебила Алиса. — Он всё равно нормально не расскажет.

И выложила всё разом, на одном дыхании.

— Он из обычной семьи. Совсем обычной, ты понимаешь? У его родителей не было ни цента на такой университет. Его взяли по спортивной стипендии, за американский футбол. Четыре года он пахал: тренировки, матчи, и при этом учился на отлично.

Она перевела дух.

— А футбол там — это не игра, пап. Это мясорубка. Удары по голове, сотрясения, каждый матч травма. В прошлом году начались головные боли. Потом он отключился в раздевалке. Врачи сказали прямым текстом: бросаешь сейчас или через пару лет становишься инвалидом.

Андрей поморщился, но возражать не стал.

— Он бросил. — Алиса сцепила пальцы. — И в ту же секунду с него сняли стипендию. Моментально. Он пошёл работать на две работы, крутился как мог, но чтобы закрыть долг по оплате и доучить последний курс, не хватает ста тысяч.

Она посмотрела на меня в упор.

— Сто тысяч, пап. Для нас это вообще не деньги. Я ему говорю: возьми, я закрою, и забудем. А он...

— А он не берёт, — закончил я.

— Не берёт! — Она всё-таки сорвалась. — Говорит, что не станет альфонсом. Не станет, приживалом при богатой девочке. Мы, между прочим, познакомились, когда он вообще не знал, кто я такая. Для него я была просто Алиса. А когда он этот дом увидел, у него будто переключатель щёлкнул.

— И поэтому армия?

— Поэтому армия. — Она вдруг заговорила очень ровно, и это было хуже слёз. — По контракту дают подъёмные и закрывают долги за учёбу. Всё чисто, всё законно. Только его могут отправить куда угодно. На любую базу. В любую точку.

Она посмотрела на Андрея.

— Он готов уехать от меня и подставляться под пули.

Она отвернулась и стала смотреть в сторону оранжереи. Плечи у неё чуть дрожали, но плакать она больше не собиралась — я это видел.

Стало тихо. Только ветер шумел в соснах.

Андрей шагнул вперёд.

— Сэр. — Он заговорил на чистом русском, чуть медленнее обычного. — Алиса права во всём, кроме одного. Я не ищу смерти и в героя не играю.

— А в чём тогда дело?

— Я вырос в семье, где мужчина платит по своим счетам сам. — Он помолчал. — Если я возьму у неё сто тысяч, я больше не смогу смотреть вам в глаза. И ей в глаза не смогу. Я стану парнем, который удачно пристроился, и это будет правдой. Я её люблю. Поэтому мне важно остаться тем человеком, которого она полюбила. А не приложением к вашему счету.

Я молчал.

Передо мной стоял обычный парень. Без связей, без папы за спиной, с отбитой на поле головой, с долгом и с головными болями по утрам.

Я посмотрел на дочь. Потом на этого упрямого американского Смита с абсолютно русскими глазами. Убрал руки в карманы.

— Так. Значит, сто тысяч. Спорт, травма головы, служба по контракту. — Я кивнул сам себе. — Ясно.

Подошёл к Андрею ближе, оглядел его сверху донизу и хмыкнул.

— Слышь, солдат. А ты вообще понимаешь, куда лезешь с такой головой?

Он моргнул.

— В смысле?

— В прямом. Тебя на первой же медкомиссии завернут. — Я пожал плечами. — Сотрясения, обмороки, противопоказания в карте. Думаешь, у них там врачи глупее твоих университетских? Запросят историю болезни и вежливо, по-американски, скажут до свидания.

— Берут. — Андрей горько усмехнулся и качнул головой. — Сейчас берут всех. Мы слишком глубоко застряли в Афганистане, контрактников не хватает катастрофически. На моё сотрясение просто закроют глаза.

Алиса медленно повернулась ко мне.

В её глазах стоял такой ужас, что у меня самого внутри всё перевернулось.

Я отряхнул снег с колена.

— Так. Алиса, иди в дом. А ты, — я посмотрел на Андрея, — пойдёшь со мной.

— Сэр. — Он тут же выпрямился, заиграв желваками. — Если вы хотите говорить про финансовую помощь, скажу сразу: денег я не возьму. Ни у вас, ни у Алисы.

Вот же лось упёртый.

— А кто с тобой про деньги говорит? — спокойно перебил я. — Ты, кроме своего футбола, чем-нибудь ещё занимался? Нормальным спортом?

— Борьбой. — Он помедлил. — В школе был чемпионом штата. Занимался серьёзно. Но за борьбу полной стипендии не давали, поэтому перешёл в футбол.