— Понятно. Значит, база есть. Пошли в зал, мне нужен спарринг-партнёр.

Андрей опешил. Он оглядел мой спортивный костюм, потом моё лицо и слегка нахмурился.

— Сэр, при всём уважении... Я вас поломаю. Во мне двести сорок фунтов, я тяжелее вас килограммов на пятнадцать. Я привык работать в контакт, на полную. А у вас...

— А у меня что?

— Ну... — Он замялся. — Разница в возрасте.

— Пятнадцать лет, — согласился я. — Пошли.

— Папа, ты серьёзно?! — ошарашенно воскликнула Алиса.

Я не обернулся и продолжал шагать к дому.

— Calme-toi, ma fille, — тихо сказал я по-французски. — J'espère qu'il ne comprend pas le français?

«Спокойно, дочь. Надеюсь, он не понимает по-французски?»

— Non, pas du tout, — так же быстро откликнулась она, понизив голос. — Il ne connaît pas un mot.

«Нет, совершенно. Он не знает ни слова».

— Excellent. Dis-moi, t'ai-je déjà donné une raison de douter de moi?

«Отлично. Скажи, я когда-нибудь давал тебе повод во мне сомневаться?»

— Non. — Алиса замялась. — Mais j'espère que tu sais ce que tu fais. C'est un athlète, papa.

«Нет. Но я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Он всё-таки спортсмен, пап».

— Посмотрим, какой он спортсмен, — пробормотал я уже по-русски и толкнул дверь цокольного этажа.

Мы спустились в зал.

Это была не та красивая комнатка с зеркалами и гантельками для галочки, какими обычно хвастаются владельцы загородных домов. Тяжёлые тренажёры по периметру, беговая дорожка, на которой Катя по утрам наматывала свои километры, два стокилограммовых мешка вдоль стены.

А в центре — настоящий борцовский ковёр. Плотные вязкие маты на амортизирующем подиуме.

Мы с Серёгой пахали на этом ковре трижды в неделю начиная с девяносто третьего. Это была не дань моде и не попытка держать форму.

Это была привычка выживать.

— Алиса, иди помоги матери с сёстрами, — скомандовал я, стягивая куртку.

— Пап. — Она застыла у двери.

— Иди.

Дверь за ней закрылась.

Нет, я не собирался устраивать перед дочерью пацанские разборки и выяснять, кто из нас дальше плюнет.

Мне нужно было другое.

Этот парень принял решение и заперся в нём намертво. Спорить с ним словами было бесполезно — я по себе знаю, как это работает: чем больше тебя убеждают, тем крепче упираешься. А человек, которого хорошо приложили о маты, обычно начинает слушать.

Хотя бы полчаса.

Андрей снял толстовку, и я невольно присвистнул про себя.

Парень был сложен как машина. Широченная спина, литые плечи, трапеции подпирают уши, тяжёлые кулаки со сбитыми костяшками. Килограммов сто десять живого молодого мяса, и всё это на полголовы выше меня.

В его глазах читалась вежливая снисходительность к богатому папе, решившему поиграть в крутого.

— Сэр, давайте без экстрима. — Он вышел на ковёр, разминая шею с сухим хрустом. — Я не хочу вас травмировать. Если вам важно проверить мои кондиции — давайте вполсилы.

— Вполсилы будешь с бабушкой в шахматы играть, — сказал я, вставая в стойку. — Работаем в полную.

— Зачем?

— Затем, что у меня к тебе предложение. Спор.

Андрей насторожился.

— Слушаю.

— Кладёшь меня на лопатки или берёшь на болевой — я больше никогда не лезу в ваши дела. Ни словом. Хочешь в армию — иди в армию, я даже отговаривать Алису не стану. Считай, что меня в этой истории нет.

Он прищурился.

— А если ложусь я?

— Тогда месяц работаешь у меня. Официально, с трудовым договором, пять тысяч в месяц. Не подачка, а зарплата — отработаешь до цента. Ты, я так понимаю, академ уже взял?

— Мне не нужно сидеть на лекциях, — нахмурился он. — Сессию я закрыл, остались финальные экзамены в апреле.

— Значит, время есть.

Андрей помолчал. Потом опустился в низкую стойку вольника — плечи прижаты, центр тяжести внизу.

— Согласен.

Ну тогда поехали раз два три -бросил я

И он рванул вперёд без раскачки.

Взрывно, мощно, по-американски. Сказались годы в футболе: он пошёл в проход в ноги, чтобы смять меня весом и впечатать в маты за одну секунду.

Я этого ждал.

Прямолинейная сила — подарок для самбиста. Вместо того чтобы встречать эту тушу в лоб, я отшагнул в сторону, сбил его руки предплечьями и, поймав момент, когда он потерял баланс от собственного разгона, вставил зацеп под опорную ногу.

Хлопок.

Андрей перелетел через мою ногу и с гулом впечатался спиной в маты. Воздух вышел из него с треском.

Он на секунду замер, ошарашенно глядя в потолок.

Явно не понял, как оказался внизу.

— Вставай, — сказал я.

Он поднялся медленно. Глаза потемнели.

И вот теперь передо мной был уже не вежливый гость.

Он пошёл в плотный клинч. Решил задавить силой.

И задавил.

Он сгрёб меня за плечи и шею, и хватка у него оказалась как у гидравлического пресса. Мы сцепились вплотную, у меня хрустнуло что-то в плече.

Через минуту я понял простую вещь: я эту схватку проигрываю.

Дыхания у меня хватало ровно на две минуты такой работы. У него — минимум на десять. Он был тяжелее на пятнадцать килограммов, моложе на пятнадцать лет, и каждая из этих цифр сейчас работала против меня.

В пояснице отозвалась старая травма. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами поплыли тёмные пятна.

Он подмял меня, скрутил корпус и всё-таки свалил.

Мы рухнули на ковёр, и он оказался сверху.

Локоть намертво прижал мне грудную клетку, не давая вдохнуть. Он навалился всем весом, и в глазах у него вспыхнуло торжество.

— Всё, сэр, — пропыхтел он. — Лежать.

Вот тут я и понял, что у меня остался ровно один шанс.

Не сила. Не выносливость. И даже не опыт.

Один-единственный приём, который Серёга вбивал в меня пока он не стал делаться сам, без всякого участия головы.

Я дождался той секунды, когда он расслабился, поверив в победу.

Резкий выдох. Сжал корпус, пропустил его локоть глубже — и, выгнувшись как пружина, ушёл бёдрами.

Правая нога взлетела вверх, захлестнув его шею. Левая перекрыла корпус. Я скрестил лодыжки у него на затылке, выгнул таз и мёртвой хваткой вцепился в его правую руку, выкручивая кисть наружу.

Классический рычаг локтя снизу.

— А-а-агх!

Его сустав встал на излом.

Он попытался встать — попробовал поднять меня вместе со своими ста десятью килограммами на одной руке. И почти поднял.

А потом захлопал левой ладонью по моему колену.

— Сдаюсь!

Я отпустил сразу.

Он перевалился на бок, прижимая локоть к груди и дыша, как загнанная лошадь.

А я лёг на спину рядом.

Не картинно, не эффектно. Просто лёг, потому что встать не мог. В глазах плавали чёрные точки, лёгкие жгло, а поясница отзывалась на каждый вдох.

Тридцать девять лет, мать твою.

Мы лежали на матах вдвоём и молча пыхтели в потолок.

— Сэр, — просипел наконец Андрей. — Как?

— Это самбо , — выдохнул я. — Меня им человек ломал по три раза в неделю. С девяносто третьего.

— Зачем?

— Затем, что тогда это было нужно.

Он помолчал.

— Я вас почти сломал.

— Ты меня и сломал, — честно сказал я. —. Продержись ты ещё чуть-чуть — и лежал бы тут

Андрей приподнялся на локте и посмотрел на меня с настоящим изумлением.

Он-то ждал, что я буду хорохориться.

— Тогда почему…

— Потому что тебе нужно было победить, а мне нужно было выиграть, — я с трудом сел на матах, опираясь на руку и переводя дыхание. — Это разные вещи. Ты работал на силу. А я просто ждал ту самую одну секунду. Она у тебя была ровно одна, и ты мне её подарил, когда решил, что всё кончено.

Я помолчал пару секунд, глядя на парня, и добавил уже тихо,:

— Послушай меня, Андрюша... Ты появился в моём доме только вчера. И, честно говоря, мне на тебя было бы абсолютно плевать. Но тебя, как выясняется, любит моя дочь. А она для меня — весь мир.