Я провёл стрелку вниз.

— Второе звено — предприятие с лицензией на операции с драгоценными металлами. Оно собирает лом со всей сети, ведёт учёт, сортирует по пробам, формирует партии. Без этой лицензии ты не имеешь права ни везти металл, ни сдавать его.

Ещё стрелка.

— Третье звено — аффинажный завод. Их в стране считаные единицы, все под жёстким государственным контролем, и никакого частного аффинажа не существует и существовать не будет. Своих мощностей у нас нет и не предвидится. Но у нас есть долгосрочный договор на переработку давальческого сырья: мы привозим лом, завод возвращает нам слитки высшей пробы и клеймо. За процент от объёма.

— А дальше?

— А дальше четвёртое звено, ради которого всё и затевалось. — Я поставил внизу последний квадрат. — Банк с лицензией на драгметаллы. Свой.

Андрей поднял на меня глаза.

— У вас есть банк?

— Нет ,он ест у моих друзей. — Я откинулся назад. — И вот когда слитки заходят в банк, происходит главное. Операции с драгметаллами между кредитными организациями НДС не облагаются. Банк продаёт металл Центробанку или на межбанковском рынке по цене, привязанной к лондонскому фиксингу. По сто процентам мировой цены, без дисконтов и без налога.

Я посмотрел на него.

— Считай сам. Купили у населения за пятьдесят-семьдесят процентов от рынка. Отдали процент аффинажу. Продали за сто. Всё абсолютно легально, каждое звено с лицензией, каждая операция в учёте.

Андрей молчал секунд десять.

— Это очень красиво, — сказал он наконец. — Но у меня сразу три вопроса.

— Валяй. Для этого и позвал.

— Первый. Криминал. Если ваша сеть скупает золото у населения, к вам понесут краденое. Обязательно понесут. И первая же серьёзная проверка похоронит всю конструкцию вместе с банком и лицензиями.

— Правильный вопрос. Первый из тех, что задал бы я сам. — Я кивнул. — Ответ: паспорт, договор, фотофиксация изделия, срок хранения залога до реализации не меньше месяца. Всё в записе.. Мы не прячемся от милиции — мы с ней работаем, потому что нам самим дороже связываться с краденым: одна статья, и лицензии нет.

— Это удорожает операцию.

— Существенно. Зато мы спим спокойно — Я пожал плечами. — Считай это страховой премией.

— Второй вопрос. Оценщики.

— Поясни.

— Вся модель держится на людях за стойкой. — Андрей чуть подался вперёд. — Оценщик занижает пробу — клиент уходит и больше не приходит, репутация сети падает. Завышает или ворует — вы теряете маржу напрямую. При двухстах точках вы физически не проконтролируете каждого.

Я довольно хмыкнул.

Хороший мальчик. Действительно считает.

— Поэтому мы не открываем двести точек.

— Не открываете?

— Двадцать пять. Один регион, пилот на девять месяцев. — Я постучал пальцем по листу. — Отрабатываем методику приёмки, ставим единый учёт, обкатываем логистику до аффинажа, считаем реальный процент не выкупа, а не тот, который пишут в отраслевых обзорах. И только потом масштабируем.

— Разумно.

— И третий вопрос у тебя какой?

Андрей помолчал.

— Цена металла, — сказал он. — Вся модель считается от текущей цены золота. А золото сейчас на историческом максимуме, оно за последние семь лет выросло почти втрое. Если пойдёт коррекция, вся ваша маржа между скупкой и продажей схлопнется. Вы закладываете сценарий падения?

Вот тут я улыбнулся по-настоящему.

Потому что вопрос был правильный. И потому что ответ на него я знал точно — и знал не из моделей.

— Заложи в базовый сценарий рост, — сказал я. — Умеренный, процентов на двадцать пять в год ближайшие три года.

— Игорь, я не могу закладывать в базовый сценарий рост. — Он даже забыл про «сэра». — Это не консервативно. Любой инвесткомитет такую модель развернёт.

— У нас нет инвесткомитета. У нас есть я.

— И на чём основан такой прогноз?

— На том, что через несколько месяцев в мире станет очень неуютно, — спокойно сказал я. — И все побегут в защитный актив. В тот самый, о котором ты мне десять минут назад рассказывал по учебнику.

Андрей смотрел на меня, явно не понимая, шучу я или нет.

— Ладно. — Я подвинул к нему пухлую папку с отчётами. — Считай два сценария: мой и свой, консервативный, с падением на тридцать процентов. Мне нужны обе модели. Логистика, процент выкупа, затраты на аффинаж, административка, точка безубыточности по каждой точке и по сети в целом.

— Сроки?

— Три недели. Сутки на первичный анализ, потом покажешь, что понял, и обсудим.

Он взял папку и поднялся.

— Игорь Валерьевич.

— Просто Игорь.

— Игорь. — Он помедлил у двери. — Можно вопрос не по работе?

— Можно.

— Почему золото? У вас производство, торговля, бумаги. Зачем вам этот... — Он поискал слово. — Этот бизнес с золотыми колечками?

Я посмотрел в окно, за которым падал снег.

— Потому что это единственный бизнес, который одинаково хорошо работает и когда всё растёт, и когда всё рушится, — сказал я. — Когда у людей есть деньги, они покупают золото. А когда денег нет — они его несут. Мне в любом случае будет чем заняться.

На самом деле я, конечно, соврал.

Объяснять Андрею всю правду было слишком долго и слишком рано. Для этого пришлось бы выложить перед ним подлинную изнанку того, что происходило со мной, с нашей корпорацией и со всей моей стратегией начиная с две тысячи четвёртого года.

Именно тогда, летом, у меня появилась своя фирма.

В корпоративных отчётах и банковских реестрах она аккуратно проходила как очередная дочка основного холдинга. Одна из полутора десятков, ничем не примечательная. Международное направление, работа с французскими партнёрами, инвестиционная деятельность — всё как у людей.

Отличалась она от прочих наших структур единственной деталью: во всей компании числился и реально работал ровно один человек.

Я сам.

И вот тут крылась вся прелесть конструкции.

Формально я ничего не скрывал. Дочка входила в периметр группы, отчётность сдавалась вовремя, аудит проходила исправно, консолидация делалась раз в год. Партнёры прекрасно знали о её существовании — скрывать юрлицо от людей, с которыми сидишь в одном совете, идиотизм, всё вскроется на первой же сверке.

Но консолидированная отчётность — штука своеобразная.

Торговый портфель в ней показывается одной строкой. Финансовые вложения, столько-то миллионов, переоценка такая-то, результат по итогам года такой-то. Всё.

Что именно лежит внутри этой строки — какие бумаги, каких компаний, в какой пропорции, — не видно никому. Формально любой из партнёров имел полное право прийти и запросить расшифровку.

Только за последние год никто ни разу этого не сделал.

Пётр Васильевич болел. А Аркадий смотрел исключительно на итоговую цифру. Если строка показывала прибыль — вопросов не возникало. Если бы показала убыток, вопросы возникли бы в тот же день.

Убытка не было ни разу.

Так что моя тайна была не в существовании фирмы. Она была в одной строчке годовой отчётности, которую все видели и никто не читал.

Все бумаги при этом были оформлены филигранно, от первого протокола до последней печати. Подтянули даже реальные французские выходы — благо после той сделки связи остались. Презентационные проспекты на дорогой бумаге, глянцевые буклеты, приличное представительство в сети с фотографиями европейских офисов и переговорных.

Для стороннего наблюдателя, налоговика или конкурента это выглядело респектабельным международным подразделением с большим будущим.

Реальность имела с глянцем мало общего.

Физически моя международная компания ютилась на глухой окраине Москвы, в одной крошечной комнате на первом этаже полузабытого здания. Из обстановки — дешёвый письменный стол, массивный и совершенно пустой стальной сейф да тяжёлая железная дверь с доводчиком.

И ещё одна деталь, о которой не знал никто: за неприметной ширмой у задней стены был чёрный выход. Через сквозной коридор он вёл в соседнее здание, выходившее уже на другую улицу.