— Будешь? — предложил он, протягивая пачку.

Я отказался. Никогда не понимал тяги к этой вредной привычке. Даже сам запах вызывал во мне брезгливое отвращение.

А офицер поднёс к самокрутке палец и лёгким хлопком вызвал слабый огонёк, от которого и прикурил. Струйка сизого дыма заструилась под потолок.

Я невольно засмотрелся, наблюдая за этим простым жестом. То, что здесь считалось нормой, для меня было чем-то из ряда вон выходящим.

— Что, немаг, — заметив мой восхищённый взгляд, произнёс дознаватель, — нравится?

Слово «немаг» прозвучало из его уст как пощёчина. Я почувствовал, что внутри поднимается злоба. Для офицера я был ущербным, лишённым дара, который имел даже обычный стражник. Обезьяна, пропустившая ступень эволюции.

Я молчал, пытаясь проанализировать его действия, а дознаватель, будто хвастаясь, повернулся ко мне лицом и поднял указательный палец. Огонёк послушно плясал на самом кончике, то разгораясь сильнее, то постепенно стихая.

— Видишь это? — спросил он, выпуская новую струйку дыма под потолок. — Это то, что делает меня ценным гражданином нашей необъятной страны.

Присмотревшись, я вдруг заметил на его запястье татуировку размером не больше спичечного коробка. Витиеватый рисунок напоминал руны, закрученные в хитроумную спираль. И в момент, когда огонёк на пальце достигал пика, татуировка слабо вспыхивала синим светом.

Не знаю зачем, но я активировал интерфейс, пытаясь уловить энергию, которой пользовался дознаватель. Похожую татуировку я видел и на запястье Лиски, прежде чем она использовала магию. И на стволе ружья долговязого, когда только попал в этот мир.

Тем временем Николаевич продолжал говорить, пытаясь донести до меня свою великую мысль:

— Это не просто дар, это знак: каждый, кто носит такую метку, служит во благо государства. Мы — батарейки в огромной машине, которая не даёт тьме поглотить мир. А вы, немаги… — он потушил огонёк, и татуировка погасла, — вы лишь потребляете свет, который защищаем мы.

Злость продолжала накапливаться в груди, но я, как мог, сдерживал порыв, надеясь не свернуть шею офицера прямо здесь, в кабинете.

[Выучена новая руна заклинания «Искра»]

Всплыло сообщение, отвлекая меня от мрачных мыслей. Я замер. Мозг тестировщика, привыкший анализировать, уже бессознательно раскладывал данные на составляющие: жест — концепция, щелчок — форма, а источник энергии — эта проклятая татуировка.

Мне не хватало знаний. Откуда люди этого мира берут энергию? Как делают татуировки? Сколько времени уходит на изучение той или иной магии? Всё это для меня оставалось загадкой, и вряд ли Николаевич захочет рассказать об этом.

Моё молчание дознаватель принял за покорность и окончательную капитуляцию. Он снисходительно хмыкнул, делая новую затяжку:

— Вот и хорошо, что понимаешь своё место. Не в твоих силах постичь такие вещи.

Я опустил взгляд, делая вид, что он абсолютно прав, но внутри уже строил планы. Этот мир только что перестал быть магической загадкой. Он превратился для меня в игровую систему. А системы созданы для того, чтобы их взламывать.

— Да, и ещё кое-что, — обернувшись уже в дверях, бросил я дознавателю. — При обыске ищите вещи других жертв. Если он оставил платье, то наверняка хранит и другие «сувениры» на память, чтобы пересматривать и наслаждаться воспоминаниями о преступлениях.

Николаевич замер, стоя у окна, его спина напряглась. Мужчина медленно обернулся, взгляд был тяжёлым и оценивающим, но не раздражительным.

Дверь за моей спиной захлопнулась, и в лицо ударил запах плесени и пота. Меня снова повели по тёмным коридорам, то и дело подгоняя.

— Я уж думал, Николаевич смягчится, и ты отделаешься камерой, — с непонятным сожалением произнёс конвоир.

Я лишь пожал плечами, насколько позволяли раны на спине.

— Видимо, моё обаяние не сработало.

— Не в этом дело, — понизив голос, возразил он. — Начальство не жалует, когда кто-то умнее него кажется. Особенно, ежели ты…

Он запнулся, сглотнув.

— Особенно если я «немаг»? — договорил я.

Ответом стало молчание. Красноречивее не придумаешь. В любых мирах власть не любит, когда её оставляют в дураках.

Наш путь пролегал через лабиринт коридоров с решётчатыми дверями. У каждой меня прижимали лицом к шершавому холодному камню или решётке, пока раздавался лязг ключей, скрежет механизмов и непонятное шипение, словно кто-то выпускал пар. Процедура, отточенная до автоматизма, рождала в душе гнетущее ощущение безысходности.

— Лицом к стене! — заученной фразой скомандовал конвоир, и я послушно ткнулся носом в стену, вот только до следующей двери было ещё далеко.

— Эй, Михалыч! — вдруг крикнул он в другой конец коридора. — Открой-ка нам двенадцатую!

В темноте послышался лёгкий шорох, будто кто-то, с трудом переставляя ноги, вышел из ниши.

— Уверен? — раздался хриплый голос в ответ.

— Уверен, — безразлично ответил мой провожатый.

Из-за решёток тут же посыпались приглушённые возгласы:

— В двенадцатую ведут!

— Кого?

— Дьявол его знает, впервые вижу.

— Дай посмотреть!

— Не толкайся, чёрт!

Я стоял, уткнувшись носом в кладку, и слушал этот хор преисподней.

— О, смотрящий, глянь-ка! Это ж нашего ведут! Доигрался, малыш⁈ — просипел кто-то совсем рядом.

Меня дёрнули вперёд. Я шёл, чувствуя себя персонажем романа Стивена Кинга, которого ведут прямиком в пасть к Пеннивайзу.

Железная решётка карцера со скрежетом отворилась, и меня втолкнули внутрь. Я приготовился к худшему: сырой каменный мешок, солома, полная вшей, и ведро в углу, но реальность оказалась иной.

Это была одиночная камера. Но не карцер в моём понимании.

На цепях висела дубовая койка, на которой лежал соломенный матрас и даже застиранная, но чистая простыня. В углу — деревянная параша, от которой, конечно, пахло, но не смертельно. И даже небольшой столик около кровати.

А главное, тут было окно, в отличие от большой камеры напротив. Оно располагалось у самого потолка, и оттуда тянуло прохладным, но свежим воздухом. А ещё в окне виднелся небольшой клочок посеревшего вечернего неба.

«Настоящие 'VIP-апартаменты», — едва не рассмеялся я вслух. Вот только все, от конвоиров до зеков, боялись этого места как чумы.

Вскоре по коридору с оглушительным лязгом покатилась тележка, запряжённая угрюмым поваром-зеком, лицо которого не выражало ровным счётом ничего, кроме скуки и лёгкого отвращения к собственной работе.

Он швырял помятые жестяные миски в протянутые через прутья руки.

Внутрь с чавкающим звуком шлёпалась мутная жижа с бледными ошмётками капусты и парой полупрозрачных кружков морковки. Вслед летел обломок чёрного хлеба, часто отскакивая от миски и падая на грязный пол.

В камере напротив трое молодых парней, которых я уделал, окружили старого деда, сидевшего на полу у решётки.

— Ну-ка, скелет, поделись. Тебе всё равно не дожить до лета, — шипел один, забирая у старика хлеб, — а нам силы копить. На рудниках пригодятся.

Старик даже не сопротивлялся. Он лишь глубже втянул голову в плечи, словно черепаха, и его острый подбородок уткнулся в грудь. Казалось, дед просто заснул, отключился от реальности, в которой его последний ужин уплывал в чужие жадные рты.

— Эй! — рявкнул я, не выдержав, и ударил кулаком по холодным прутьям решётки. — Верните деду еду! Он же помрёт!

Троица обернулась на мой голос. Их лица расплылись в карикатурных ухмылках.

— О, смотрите, наш долгожитель! — крикнул вертлявый. — Не зарься на наше, новенький! Лучше о себе подумай!

— Правильно, — подхватил второй, нарочито громко чавкая украденным хлебом. — Тебе, благодетелю, тоже пайка скоро не понадобится. Ночью в гости наш сосед наведается, слышишь?