Но память молчала.

И всё же что-то внутри неё уже знало ответ.

— Знаете... — Диаманда сглотнула, с трудом справившись с дрожью в голосе, после чего улыбнулась так тепло, как только могла. — У меня сегодня неожиданно появилось немного свободного времени.

Житель небес удивлённо посмотрел на неё.

— Правда?

— Правда. — кивнула она. — Поэтому, если вы не против, я могу вас проводить.

Она на мгновение замолчала, а затем добавила чуть веселее:

— А заодно покажу вам город. Поверьте, так вы точно не заблудитесь.

На лице юноши появилась мягкая улыбка.

— Как же я могу отказаться от предложения такой прекрасной дамы?

Диаманда тихо рассмеялась, впервые за последние несколько минут позволив себе немного расслабиться.

— Вы умеете говорить приятные вещи.

— Только когда действительно об этом думаю. — совершенно серьёзно ответил он.

От этих слов девушка почувствовала, как щёки предательски теплеют, и поспешно отвела взгляд.

— Тогда хотя бы скажите, как вас зовут.

— Леон Эль.

Он слегка смутился, словно собственное имя почему-то казалось ему неловким.

— Хотя… — добавил он после короткой паузы. — Почему-то здесь меня чаще называют совсем иначе.

— И как же?

Леон вздохнул, но уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Странным именем.

— Теперь мне особенно интересно.

— Говорят, мои способности напоминают способности одного известного монстра... огромного дракона.

Диаманда внимательно посмотрела на него, а затем перевела взгляд на едва заметные голубые искры, пробежавшие между пальцами юноши.

— Ящер?

— Именно.

— Что ж... — задумчиво произнесла она. — По-моему, тебе гораздо больше подходит имя Леон.

Он улыбнулся.

— Почему?

Диаманда не сразу ответила.

Она смотрела на него, пытаясь разглядеть за юным лицом того самого монстра, которого искала столько лет, и, хотя разум продолжал убеждать её, что подобное невозможно, сердце впервые за долгое время отказывалось слушать разум.

Вместо ответа она осторожно коснулась его руки.

Тёплой.

Настоящей.

И в этот момент Диаманда почувствовала, как внутри неё окончательно исчезает тот холод, который жил там долгие годы.

— Пойдём, Леон. — улыбнувшись, тихо произнесла она. — У нас впереди целый день.

Она чуть крепче сжала его ладонь и добавила уже совсем тихо:

— Думаю, нам обоим будет интересно узнать друг друга получше.

Леон ничего не ответил сразу, лишь посмотрел на неё немного дольше, чем требовалось, а затем улыбнулся той самой тёплой улыбкой, от которой у Диаманды защемило сердце.

И они вместе пошли по солнечной улице, даже не подозревая, что их случайная встреча была вовсе не случайностью, а лишь первой страницей истории, которую судьба, спустя столько лет разлуки, наконец решила написать заново.

Утро с запахом свободы, недалекое будущее

Всё началось спокойно. Без давления, без суеты — так, как я люблю. Утро было тихим, море ждало, и весь этот день лежал впереди как чистый лист, который я один имел право заполнить. Обычная размеренная жизнь пенсионера.

Я собрал сумку аккуратно, без спешки. Закинул в джип вингфойл, насос, верёвки — всякие мелочи, которые любой нормальный человек давно бы выбросил, но которые мне почему-то нужны именно тогда, когда их нет под рукой. Джип стоял во дворе — старый, надёжный, весь в шрамах от пустынных трасс, где мы с друзьями раз в неделю проверяем на прочность себя и технику. Я люблю эти царапины. В них история, поэтому и не закрашиваю. Мой «Паджеро» выглядит как Т-34 после боёв под Сталинградом.

Поцеловал жену, внучку и под укоризненным взглядом супруги — тем самым, который я знаю больше пятидесяти лет и который ни разу меня не остановил, — дал по газам. Помню, как в двадцать лет точно так же уходил из дома. Только тогда не было джипа — был новый пуховик, рваные ботинки и чемодан, а мать смотрела вслед с точно таким же выражением лица.

Господи, как давно это было. И как будто вчера.

Молодость уходит незаметно — вот в чём подлость. Она не прощается, не хлопает дверью, не даёт шанса подготовиться. В какой-то момент ты просто оглядываешься и понимаешь: она уже далеко. И не было того конкретного момента, когда её можно было удержать. Или был — но ты его просмотрел.

Я долго думал, что старость — это немощь тела. Что когда оно начнёт сдавать, тогда всё и начнется. Оказалось — нет. Тело ещё держится, тьфу-тьфу. Старость — это когда меняется отношение ко времени. Когда начинаешь считать не то, сколько прожито, а то, сколько осталось. Вот она, граница. Не морщины и не одышка, а этот тихий арифметический сдвиг в мозгах.

Куда делся тот парень? Он никуда не делся. Я чувствую его каждое утро. Но в зеркале — дед. Спортивный, живой, но дед. Семьдесят шесть лет.

Есть вещь, о которой не принято говорить вслух: внутри тебе всегда столько, сколько было в твой лучший год. У каждого он свой. У меня — лет двадцать пять. Когда уже многое было понятно, но ещё ничего не было страшно. Когда сил столько, что их некуда девать, и каждый день кажется не прожитым, а завоеванным. Этот возраст никуда не делся, ты смотришь на мир теми же глазами. Только зеркало либо врёт, либо говорит правду — это уж как смотреть.

Бесит разница между тем, кем ты себя чувствуешь, и тем, кем тебя видят другие. Молодой парень в автобусе встаёт и уступает место. Ты в первый момент думаешь: «Это не мне. Мне не нужно. Я сам кому угодно уступлю». Но мир чётко делится на детей, молодых и старых.

Поэтому я понимаю жену. Мои «хотелки» и нежелание стареть не вписываются в её стандарт пенсии: кресло, кофе, телевизор и внуки по расписанию. Она это заслужила. Всю жизнь была рядом, пока я носился, строил, мутил. Но я физически не могу сидеть спокойно. Вернее, могу — но только после того, как выброшу энергию. После того как промчусь на мотоцикле до Тель-Авива и обратно просто чтобы встретить внучку из школы и посидеть с ней в кафе. Послушать её болтовню про друзей и какого-то мальчика, о котором она говорит небрежно, но глаза выдают. Мне было столько же. Я тоже делал вид, что мне всё равно.

Или рвануть на другой край страны, на военную базу, где старшая внучка заканчивает службу. Смотреть на неё в форме и понимать, что время — самая странная вещь на свете. Маленькая девочка, которую я учил велосипеду, стоит передо мной солдатом. Гордость такая, что перехватывает горло. И вместе с ней — тоска по времени, которое не вернуть.

Дети и внуки — самые точные часы. Видишь в них не их рост, а свой возраст. Они — честное отражение.

Иногда я уезжаю в пустыню. С такими же упрямыми и неугомонными стариками. Мы доезжаем туда, где нет ничего, кроме камней и неба. Варим кофе и молча смотрим, как горизонт меняет цвет: от оранжевого к фиолетовому, а потом к чёрному. И да, мы материм молодёжь, застревающую в песках на новых тачках. Есть особое удовольствие вытаскивать двадцатилетнего умника из ямы и видеть в его глазах недоумение: откуда у деда такие навыки?

Навыки — оттуда, где не было выбора. У нас не было комфорта, был рюкзак, ноги и голова. Нужно было выживать. Тогда это казалось обыденностью, сейчас понимаю — это был подарок. Я не завидую молодым. Они умные, быстрые, у них есть ответы на все вопросы в «Гугле». Но у них будет меньше того, из чего делаются настоящие воспоминания. А они рождаются из трудностей и ошибок, когда выбираешься сам, без навигатора.

Первый раз я попал в пустыню в тридцать три. Трое суток без связи. Ощущение, как в кино про апокалипсис: ты, звёзды и адреналин. Я был абсолютно счастлив. Сейчас я приезжаю туда на «Паджеро» с кофейником в багажнике. Счастье другое. Но пустыня та же.

Только когда я оставлю лишнюю энергию в песках или на трассе, я могу спокойно сидеть с женой и её подругами, слушать разговоры про цены и здоровье. Нам грех жаловаться: инвестиции и биржа позволяют круизы, театры и рок-концерты.