— Нет, — отрезал я. — Я предлагаю продать активы сейчас, пока всё находится на пике и рынок разогрет. Рассчитаться с людьми, выплатить рабочим щедрые компенсации, закрыть перед каждым долги по счетам и... уйти в тень.

Ну почему, Игорь?! — Павел Васильевич аж поднялся с кресла, уперев тяжёлые кулаки в столешницу и глядя на меня сверху вниз.

— Да потому что... — я начал было эмоционально объяснять, но внезапно осёкся на полуслове.

Я замер, выпрямился и медленно оглядел комнату. Гостиничный номер при немецкой клинике, плотно задёрнутые шторы, идеальная тишина... Мозг за долю секунды выдал холодную, сухую вычислительную цепочку. Я посмотрел в глаза Дьяголеву и очень чётко, без единой эмоции произнёс:

— Семь.

В зале мгновенно заморозился весь воздух.

— Что?.. — Аркадий не поверил своим ушам и растерянно перевёл взгляд с меня на старика.

— Семь, — жёстко повторил я, не сводя глаз с Павла Васильевича.

«Семь» было нашим старым условленным кодом. Мы не использовали его годами. Это был экстренный маркер, означавший только одно: в помещение немедленно прекращаются любые лишние разговоры, а в комнате остаются только тот, кто подал знак, и тот, к кому обратились. Все остальные должны немедленно выйти за дверь. Без вопросов, без обсуждений, без обид.

Павел Васильевич мгновенно преобразился. Вся его пенсионная горячность и обида за заводских рабочих испарились в одну секунду, уступив место хладнокровной выучке кадрового разведчика. Он не стал задавать глупых вопросов, а лишь едва заметно подался вперёд и сфокусировал взгляд:

— Кто? — тихим, едва слышимым шёпотом спросил он.

Я выдержал паузу, посмотрел ему прямо в зрачки и тихо ответил:

— Вы и я.

Видно было, как Аркадия это задело. По его лицу прошла тень — он искренне считал себя полноценным участником нашего высшего совета, а тут его выставляли за дверь, как недоросшего мальчишку. Серёга тоже был глубоко недоволен: профессиональный инстинкт начальника охраны бунтовал против того, чтобы оставлять нас. Серёга насупился, скрестил руки на груди и твёрдо взглянул на старика, ожидая подтверждения команды.

Павел Васильевич лишь молча, коротко повелел кивком подбородка в сторону двери.

— То, что ты скажешь сейчас, должно быть очень весомым, — нарушил тишину Павел Васильевич, не сводя с меня внимательного взгляда. — И извини, но я буду сам решать, стоит говорить это потом Аркадию или нет.

Я молча посмотрел на него, снова поднялся из кресла и медленно подошёл к окну, плотно закрытому тяжёлой шёлковой шторой.

— Ответственность, — тихо сказал я, глядя в тёмный глухой занавес. — Вот что самое тяжёлое. Взяв её однажды, ты уже не имеешь права её бросить. Но она изо дня в день забирает все силы.

— Что, прости? — переспросил Дьяголев, явно не ожидавший такого философского захода.

— Самое тяжёлое — это ответственность, — повторил я, повернувшись к нему. — Она до капли вытягивает из тебя всё. Ты каждый божий день несёшь ответственность за себя, за свою семью, за сотни людей, за всё огромное дело. Я думаю, больше половины людей именно поэтому и не идут в бизнес. Они не глупые, нет — они просто до смерти боятся этой ответственности перед своей семьёй и перед самими собой.

— Ну, положим, согласен, — медленно кивнул Павел Васильевич. — Но ты ради этой мысли дал код «Семь» и выставил парней?

— Мне трудно говорить, — честно признался я. — Хотя... вот если бы я оставил здесь Аркадия, он бы только посмеялся, махнул рукой и сказал: «Давай, Игорёк, где наша не пропадала!» Да, он искренне любит статусность, любит понты и красивую жизнь. Сергей сказал бы: «Ты давай приказ, шеф, а я буду выполнять, понимаешь? Ты думай, а я сделаю». А вот то, что я скажу сейчас... нам с вами решать. Я ведь так и не научился говорить с вами на «ты», хотя мы с вами — ровесники.

— В два? — переспросил я с легоньким смешком. — Если я зайду на международный рынок с дивидендами и прибылью от акций «Найк» и «Интел», то без единого российского рубля у нас на выходе будет минимум три миллиарда. А если мы зайдём на наш внутренний рынок, грамотно вложимся в «Лукойл» и вовремя сбросим бумаги «ЮКОСа» перед тем, как его начнёт плющить и размазывать государственная машина... Нашими внутренними российскими деньгами мы поднимем капитал в тридцать раз!

— В тридцать?! — Павел Васильевич даже замер, не поверив услышанному, и уставился на меня как на сумасшедшего.

— В тридцать, — твёрдо повторил я. — И это я ещё не считаю дивиденды! Там дивиденды вроде небольшие — всего процента два в год. Но давайте посчитаем: два процента с одного ярда — это двадцать миллионов долларов в год чистоганом! Это годовая выручка двух полноценных заводов, вы понимаете? А если говорить про социалку для рабочих, которой вы так озабочены, — это даже меньше, чем мы тратим на неё сейчас. И это мы считаем выхлоп только с первого миллиарда. А ведь будет ещё три!

— Но это же хорошо, Игорь! — воскликнул Павел Васильевич, всплеснув руками. — Это же колоссальные возможности!

Я подошёл к нему вплотную и посмотрел прямо в глаза, снизив голос до глухого полушёпота:

— А вот теперь скажите мне две вещи, Павел Васильевич. Первое: они вообще готовы к таким деньгам? Серёга — наш младший партнёр, но даже на его долю придут просто невероятные, крышесносные суммы. А Аркадий? Он же с ума сойдёт, его просто разорвёт от понтов и масштаба!

Павел Васильевич тяжело нахмурился, переваривая вопрос, и тихо спросил:

— А второе?

— А второе... — я чеканно произнёс каждое слово. — Наша компания в итоге будет торчать из российской экономики и из американской уже не на один ярд, а на целых шесть миллиардов долларов. Вы правда думаете, что ваша родная Контора и Америка не спросят с нас по полной программе: откуда, как и почему мы так классно торчим на самом виду у всей страны и всего мира?

— А причём тут американская? — перебил меня Павел Васильевич, недоумённо сведя седые брови к переносице. — Мы же в основном в России работаем, да и акции их компаний через международные фонды крутим. При чём тут их спецслужбы?

Я подошёл еще ближе, оперся руками о стол и тихо, но отчетливо выделил каждое слово:

— Готовимся, Павел Васильевич. Готовимся к новой холодной войне.

— Что?! — старик аж качнулся назад от неожиданности, глядя на меня с нескрываемым изумлением. — Какая ещё холодная война, Игорь? Страны только-только торговать нормально начали, с Запада инвестиции идут, мы в мировую систему встраиваемая! Ты о чём вообще?!

Прошёл месяц с того дня, как страна сорвалась в пропасть.

Семнадцатого августа сухое, бледное заявление правительства и Центрального банка уместилось в полстраницы газетного текста. Слово «дефолт», ещё вчера казавшееся мудрёным термином из новостей, за один день превратилось в гильотину, рухнувшую на шею всей России.

А дальше начался месяц, которого никто не забудет.

Я стоял на балконе нашего центрального московского офиса, держал в руках остывший кофе и смотрел вниз, на Садовое.

Город так и не успокоился.

Очереди к дверям коммерческих банков выстраивались ещё до рассвета — люди стояли плечом к плечу, от старух в выцветших ситцевых кофтах до упитанных коммерсантов в кожанках. Стучали в запертые стеклянные двери, кричали, требовали свои сбережения. Двери оставались глухи. Банковская система умерла за несколько часов и за месяц так и не воскресла: межбанк встал, платежи зависли в воздухе, а мелкие и средние банки просто опускали жалюзи и вывешивали бумажку с обтекаемым «по техническим причинам приём вкладов и выдача наличных временно приостановлены».

Рубль в августе стоил шесть сорок. Сейчас, в середине сентября, за доллар просили шестнадцать, а на пике паники, дней десять назад, доходило и до двадцати одного.

Продавцы не успевали переписывать ценники. Девчонки-кассирши бегали между рядами с красными маркерами, перечёркивая цифры на глазах у озлобленной толпы. Гречка, которая в начале августа стоила три пятьдесят, к концу месяца шла по шесть, а сейчас — по восемь, и все понимали, что это ещё не потолок.