Наконец Настя бессильно обмякла, тяжело и прерывисто задышала. Её кожа стала мертвенно-бледной, губы посинели

— Всё... — прошептала она, закрывая глаза. — Больше... больше не могу... спать хочу...

— Этот труп надо оставить здесь, в спальне, — спокойно сказал я Сергею, помогая Насте подняться и практически на руках перенося её на мою кровать. — Пусть отсыпается. А я в зале на диване перекантуюсь.

Сергей зашёл за мной в комнату, подождал, пока я укрою девчонку тёплым одеялом, а затем подошёл ко мне вплотную. Его лицо было каменным, а в серых глазах застыла вполне конкретная, смертельная угроза.

— Пахомов, — негромко, но очень веско процедил он, буравя меня взглядом. — Если ты с ней переспишь... Если ты хоть пальцем её тронешь, пока она в таком состоянии... Ты труп. Слышишь меня? Из-под земли достану и закопаю. Лично.

Я посмотрел на него снизу вверх. Мой взгляд был абсолютно спокойным, холодным и уверенным. Я слишком хорошо знал цену таким угрозам и слишком много повидал в своей жизни, чтобы пугаться взгляда штатного оперативника.

— Сергей, — тихо, но с железными нотками в голосе ответил я. — Запомни одну простую вещь: я никогда не гажу в ту тарелку, из которой ем. Понял меня? Настя для меня — просто пьяная глупая девчонка, которой сейчас плохо. И уж точно не объект для моих мужских интересов. Так что иди спать спокойно. Машину только свою отмыть не забудь.

Сергей долго, секунд десять, вглядывался в моё лицо, пытаясь найти в моих глазах хотя бы намёк на ложь или страх. Но не нашёл ничего, кроме усталости и абсолютной уверенности. Он едва заметно, уважительно кивнул головой, развернулся и бесшумно вышел из квартиры, закрыв за собой замок.

Я тяжело вздохнул, глядя на спящую Настю, и побрёл в ванную отмывать собственные вещи.

Но на этом весёлая ночь только начиналась.

Оказалось, что марганцовка сделала своё дело лишь наполовину. Уже через час Настя проснулась от очередного приступа тошноты и мне снова пришлось тащить её, завернутую в простыню, в туалет. Её трясло мелкой дрожью, зубы стучали, она плакала, жаловалась на дикий холод и просила пить.

— Пить... водички... пожалуйста... — шептала она, цепляясь за мою руку своими холодными, тонкими пальцами.

Я приносил ей чистую воду, отпаивал мелкими глотками, укутывал вторым одеялом, вытирал холодный пот с её лба и снова тащил в туалет, когда её организм в очередной раз взбунтовался. Эта карусель продолжалась практически всю ночь. Я чувствовал себя дежурным врачом в приёмном покое инфекционки, смывая за ней унитаз, вытирая пол и меняя испачканные полотенца. В эти моменты во мне не было никакой злости или раздражения — только глухая, привычная по прошлой жизни покорность обстоятельствам. Надо сделать — значит, делаем.

Только ближе к пяти часам утра Настя окончательно успокоилась. Её дыхание выровнялось, на щеках появился слабый, здоровый румянец, и она наконец-то погрузилась в глубокий, целительный сон без кошмаров и позывов к рвоте.

Я обессиленно побрёл в зал, буквально рухнул на старенький диван на котором медленно проступали первые лучи холодного московского рассвета. Всё тело ломило от усталости, голова гудела, а в горле пересохло.

Я повернул голову к окну, за которым медленно разгоралось блёклое зимнее утро.

«Слава богу, сегодня суббота... — подумал я, закрывая глаза и медленно проваливаясь в глубокий, тяжёлый сон. — В институт тащиться не надо. Хоть высплюсь...»

Я проснулся ровно в девять утра. Всё-таки многолетняя привычка вставать рано давала о себе знать, даже если спать пришлось от силы часа три.

Кое-как отодрав голову от подушки, я дополз до ванной, залез под ледяной душ, чтобы окончательно прийти в себя, и сразу после этого сварил на кухне крепкий кофе.. С чашкой в руках я вышел в зал. Надо было вспомнить, где лежат мои учебники с тетрадями. Если я оставил их в спальне, где сейчас дрыхла Настя, это становилось проблемой — заходить туда и лишний раз шуметь совсем не хотелось.

Но проблема решилась сама собой. Из спашни послышался шорох, и в коридоре явилось форменное зомби.

Народное зрелище: помятая, мертвенно-бледная, завернутая в мою простыню как в римскую тогу, Настя представляла собой жалостливую смесь бездомного щенка, брошенного под дождём, и матёрого алкаша после месячного беспробудного запоя.

— Есть что-то попить?.. — прохрипела она, едва ворочая языком.

Уходя из спальни, я оставил ей на тумбочке полный стакан воды, но она его, судя по всему, уже осушила и даже не заметила.

— Кофе будешь? — спросил я, глядя на это стихийное бедствие.

Она не ответила, только тупо кивнула и поплелась следом за мной на кухню. Села на табуретку, кутаясь в простыню, и уставилась в одну точку на скатерти.

— Где моя одежда? — Настин голос всё ещё напоминал треск сухого валежника.

— В ванной, в тазу отмокает, — спокойно ответил я. — Туда ей самое место после вчерашнего.

— Ясно... — она судорожно вздохнула и потёрла виски. — Я плохо всё помню... Это ты со мной возился всю ночь?

Я молча кивнул, наливая ей горячий чёрный кофе в массивную кружку. Настя сделала маленький глоток, блаженно зажмурилась и откинулась затылком на выбеленную стену. Я, не говоря ни слова, достал из аптечки бумажный блистер, выдавил таблетку цитрамона и протянул ей вместе со свежим стаканом холодной воды. Девчонка схватила таблетку, бросила в рот и снова стала пить — жадно, огромными глотками, пока стакан не опустел.

Немного отдышавшись, она хмуро посмотрела на меня снизу вверх.

— Я надеюсь... у нас ведь ничего не было?

Я не удержался и усмехнулся, прислонившись к кухонному притолоку:

— А ты сама как думаешь?

Настя внимательно посмотрела на моё абсолютно спокойное, даже слегка ироничное лицо, прислушалась к собственным ощущениям и уверенно качнула головой:

— Думаю, что нет.

Она покрутила головой по сторонам, оценивая обстановку, и спросила:

— Телефон там же стоит, в коридоре на тумбочке?

— Там же, — кивнул я.

Было очевидно, что в этой квартире она далеко не в первый раз. Судя по всему, жильё изначально принадлежало её брату — внуку Петра Васильевича, так что планировку Настя знала наизусть и прекрасно помнила, где здесь находится стационарный аппарат.

— Дед, привет… Да, всё нормально… Да, наверное, отравилась просто… Может быть. Дед, пожалуйста, у меня голова сейчас лопнет. Ты можешь Сергея прислать с моей сухой одеждой? Только родителям не говори, ладно? Они меня своими разговорами и нотациями просто замордуют… Нет, ничего не было… Он трупами не интересуется, а я ночью натуральным трупом была. Да, да, всё хорошо. Можно я потом у тебя отсплюсь?.. Да, хорошо.

Она повесила трубку и вернулась на кухню. Было видно, что Настю потихоньку начинает отпускать — в глазах появилась относительная осмысленность, хотя бледность никуда не ушла.

Отпив ещё глоток горячего кофе, она внимательно, словно видя меня впервые, посмотрела на меня поверх чашки:

— А ты странный.Ужинаешь с моим дедом. Возишься со мной всю ночь — причём не лапал, я это точно помню, хотя была в полуотключке. Живёшь в квартире Вадима, и у тебя везде идеальный порядок. Небрезгливый — вон, вещи мои даже замочить не поленился… Ты вообще кто такой?

Я улыбнулся, прислонившись к косяку:

— Я просто парень из провинции. Там таких много.

— Ну-ну, — хмыкнула она, недоверчиво сощурившись. — Значит, надо будет на практику обязательно туда попроситься. Где, ты говоришь, твоя провинция?

— Из Хабаровска я.

— Ого… Далеко же тебя жизнь забросила, — Настя покачала головой, откинула её на стену и устало закрыла глаза. — Ладно, ты на меня внимания не обращай. Через час Сергей приедет, шмотки привезёт, и я уеду.

Я молча пожал плечами и повернулся к кухонному столу. Раз уж выдалось свободное время, надо было заняться делами насущными. Я стал доставать из закромов все запасы еды, что у меня были. Жизненный опыт научил меня практичности, поэтому я всегда готовил себе сразу на несколько дней вперёд, чтобы среди недели не заморачиваться с готовкой.