— Вот же чёрт, — процедил сквозь зубы мой водитель, пропуская кавалькаду.

Ну да. Куда же без них. Прут напролом, не глядя ни на правила, ни на встречку, ни на живых людей вокруг, — будто им весь мир задолжал. Противно до тошноты.

Я проводил взглядом красные габариты и снова ушёл в себя.

Если бы не этот особняк, который Лена когда-то строила с такой любовью и таким трепетом, я бы давно собрал вещи, сдал ключи охране и перебрался в Москву, в пентхаус на Тверской. Но уйти отсюда я не мог: здесь каждый кирпич, каждая балка под потолком дышали ею. А оставаться здесь одному, пока Алиска у бабушки, было выше моих сил.

Странная штука жизнь.

Водитель выждал, плавно утопил газ, и «мерседес» покатил в сторону Москвы.

Глядя на мелькающие за окном подмосковные пейзажи, я сам не заметил, как мысли унесло на десять лет назад. В тёплый, наивный тысяча девятьсот восемьдесят восьмой.

Новый год мы встречали уже в Москве — с размахом и с предчувствием огромных перемен.

Тот год вообще был странный. Страна на глазах отпускала тормоза и сама себе этого ещё не разрешала. В мае вышел закон о кооперации, и город за одно лето оброс ларьками, кафе, видеосалонами, где за рубль показывали затёртые кассеты с Брюсом Ли. По улицам поехали первые частные такси, у «Детского мира» бойко торговали варёнками, а на Арбате художники рисовали портреты за десятку. По телевизору шли «Взгляд» и «Прожектор перестройки», «Огонёк» рвали из рук, из открытых окон гремел «Ласковый май». Люди спорили ночами на кухнях, верили, что вот-вот заживём, и не догадывались, что уже стоят на самом краю.

А ближе к лету Лена тихо, смущённо и с какой-то светящейся изнутри улыбкой сказала мне, что ждёт ребёнка.

Позже, через возможности и связи Петра Васильевича, мы перебрались в шикарную четырёхкомнатную квартиру в хорошем районе. Но та наша первая, маленькая, скромная однушка навсегда осталась для нас самым тёплым местом на свете.

Когда мы съезжали, Лена расплакалась прямо на пороге — так ей было жалко оставлять эти стены. На стене в той однушке местный парень-художник когда-то нарисовал по моей просьбе футуристического робота. И перед самым переездом Лена прижалась к моему плечу и всхлипнула: «Игорь, я так хочу, чтобы у нашего малыша в новой комнате был точно такой же...»

Знала бы она, зачем я на самом деле рисовал того робота.

Я нашёл того парня и привёл в новую квартиру. И он в детской нашего будущего чуда — нашей Алиски — снова нарисовал того самого робота, а рядом с ним добряка Винни-Пуха и трогательного Чебурашку.

Этот же робот жил потом и на стене в её комнате в особняке.

Вот такой круговорот роботов в природе.

Я смотрел на пролетающие мимо серые московские улицы и впервые за долгое время поймал себя на том, что тихонько улыбаюсь.

Когда я поднялся в кабинет Петра Васильевича, Аркадий уже был там. Вышагивал из угла в угол и махал руками так, будто выступал на партийном съезде, — только риторика была уже не партийная, а чисто базарная, эпохи дикого капитализма.

— Да с какого перепугу мы должны жить скромно и не высовываться?! — кипятился он. — Мы что, бедные? У нас нет связей? Людей нет, бойцов нет? Почему мы должны шифроваться, как крысы по норам?!

Я оперся о косяк и с кривой усмешкой оглядел своего давнего компаньона.

За одиннадцать лет Аркаша изменился до неузнаваемости. Передо мной стоял эталонный образчик нового русского образца девяносто восьмого года: тёмно-синий костюм, явно шитый на заказ в Италии, тяжёлый золотой «ролекс», массивная печатка с бриллиантом на мизинце и толстая цепь, выбивающаяся из-под расстёгнутого ворота сорочки. Полный комплект. Спасибо хоть на малиновый пиджак не хватило вкуса — хотя я был уверен, что пара таких висит у него в гардеробе, сшитая из лучшей английской шерсти.

Он первым в Москве взял из салона шестисотый «мерседес» в кузове сто сорок — тот самый «рубль сорок», — и гонял на нём по центру с видом человека, которому этот город принадлежит. Врос в «Метрополь» и загородные клубы, свёл близкое знакомство с авторитетами и лидерами подмосковных бригад, а секретарши-модели менялись у него в приёмной чаще, чем перчатки в мороз.

Меня всё это, если честно, бесило. Столько дешёвого пафоса, что подташнивало.

Но если отбросить эмоции — как партнёр Аркадий был бесценен. Собачье чутьё на нужных людей и редкий дар договариваться с кем угодно. Своими связями он решал там, где мы с полковником упирались в стену. Он стал мостом между старой номенклатурой, новым бизнесом и блатным миром.

И всё-таки я каждый раз поражался. Кто бы мог подумать в восемьдесят седьмом, когда мы проворачивали свою первую аферу на Уолл-стрит, что идейный кадровый чекист переобуется в воздухе так быстро и так бесповоротно.

— Митинг окончен? — спокойно спросил я, закрывая за собой дверь. — Или ещё пару транспарантов развернёшь? В твои-то годы и лабать такой тяжеляк.

Аркадий осёкся, повернул ко мне распалённое лицо и взъерошил ладонью с печаткой свою идеальную укладку.

— Припёрся и весь кайф обломал, — буркнул он, падая в кожаное кресло.

— Что он опять натворил? — Я повернулся к Петру Васильевичу.

Полковник невозмутимо сидел за дубовым столом и выпускал дым в потолок.

— Да чуть в криминальную сводку не попал, — вздохнул он. — У его корешей стрелка образовалась, передел сфер. Ну а наш комсомольский вожак, естественно, лично поехал разруливать.

— Понятно. И как, разрулил?

— И ещё как! — Аркадий гордо выпятил грудь. — Теперь по гроб жизни должны.

— Вот это меня и беспокоит. — Я сел напротив. — Аркаш, ты соображай иногда. Это блатные, у них своя арифметика. Когда человек понимает, что должен слишком много, ему дешевле закрыть долг одним выстрелом, чем отдавать. Так вопросы и «отрабатываются».

— Да я тоже не пальцем деланный, — огрызнулся он. — И между прочим, пока вы тут меня воспитываете, я вам информацию принёс. По ЮКОСу. Туда сейчас заходить надо, пока всё на дне валяется.

Я кивнул. Тут он был прав.

С точки зрения чистой коммерции скупка нефтянки осенью девяносто восьмого — ход почти безупречный. Рынок обвалился втрое, компании стоят дешевле собственных скважин, а нефть рано или поздно вернется к росту. И человек там действительно был с головой: он построит эффективную систему, приведёт западных аудиторов и за несколько лет сделает из компании гиганта с капитализацией в десятки миллиардов.

Другой вопрос, чем всё это кончится.

— Заходить будем, — сказал я. — Только не так, как ты хочешь. Садись, объясню нормально, не с потолка.

Аркадий сел, но руки скрестил.

— Смотри. Компания хорошая, спорить не буду. Человек там толковый, дело своё знает. За несколько лет он из неё сделает конфетку: наведёт порядок, приведёт западных аудиторов, отчётность выправит. Бумаги вырастут в разы, тут ты прав на все сто.

— Ну так и я о чём!

— Погоди. Вопрос не в компании. Вопрос в том, чем он за неё будет платить.

— В смысле?

— В прямом. — Я сел напротив. — Такие активы в девяносто восьмом задёшево не достаются просто так. За ними стоят люди, кредиты, залоги, чужие обиды. И чтобы всё это удержать, ему понадобится не только хорошая бухгалтерия. Ему понадобится защита. А защита в этой стране бывает только одна — административная.

Пётр Васильевич кивнул, не отрываясь от сигареты.

— И вот тут начинается самое интересное, — продолжил я. — Чтобы её получить, он полезет в политику. Начнёт финансировать партии, заводить своих депутатов, договариваться напрямую с американцами через голову собственного правительства. Он будет считать, что покупает себе безопасность. А на самом деле будет строить себе параллельную власть. И в какой-то момент его станет больше, чем государства.

— И что?

— А то, что государство это заметит. Не сегодня и не завтра. Но заметит обязательно. И тогда встанет простой вопрос: кто в доме хозяин. Ты этот вопрос десять лет назад сам мне задавал, помнишь? На заводе. Кто держит снабжение и сбыт, тот и хозяин, а не тот, кто в директорском кресле. Так вот тут то же самое, только страна вместо завода.