Шурик непонимающе моргнул. Федя снова заржал: — Да забей ты! Игоряна просто прорвало. Он теперь у нас мозг! Пошли к гаражам, у Сани там «заначка» прикопана, надо же этот цирк отметить.

Олег, который до этого молчал, вдруг шагнул ко мне. Он единственный из них не выглядел веселым. — Идите, пацаны. Мы догоним.

Когда они, пригибаясь от ветра, скрылись за углом пятиэтажки, Олег посмотрел на меня в упор: — Ты что творишь Я видел, как он на тебя смотрел. Игорь, это опасно. Такие люди не просто «слушают». Они берут на карандаш.

Я посмотрел на окна квартиры на третьем этаже. Там, кажется, в форточку курил товарищ майор — красный огонек мерцал в темноте. — Пусть берут, Олег. Времена меняются. Скоро их карандаши будут стоить меньше, чем эта сигарета. Скоро сюда войдут деньги, и только они будут решать, кто прав. Ладно, пойду я внутрь. Мне не в кайф сопли с вами морозить. Закончите — приходите.

Я потянул на себя тяжелую дверь подъезда. Инстинктивно, на уровне подкорки, почувствовал: в темном тамбуре кто-то есть. Запахло не просто морозом и сыростью, а чем-то чужим, резким.

Я открыл вторую дверь. В полумраке лестничной клетки, прямо в проходе, стояли «братаны». Ну и мерзкие же морды в этом свете... На мгновение сердце накрыло ледяной волной ужаса. Страх сковал тело — старый инстинкт подростка перед превосходящей силой. Но как пришел, так и ушел. На его место встала холодная, злая пустота.

Брат Виталик, этот перекачанный бульдозер, среагировал мгновенно. Схватив меня за отвороты рубашки, он с силой впечатал меня в бетонную стену. Его лицо было красным, в глазах — тупая ярость. Он явно затаил обиду еще там, за столом, и теперь решил «вернуть статус-кво».

Проблема была в том, что он — штангист. Сильный, квадратный, метр шестьдесят роста — комок мышц, но не боец. Боксер бы уже давно вырубил меня коротким в челюсть, а этот решил «подавить массой». Он держал меня ниже подмышек, пытаясь прижать к стене, и это стало его фатальной ошибкой.

Ждать больше нельзя. Я резко дернулся вверх. Мои костлявые, острые локти с хрустом врезались прямо в мясистые предплечья Виталика. Удар пришелся по нервным узлам — захват ослаб. Руки вниз!

Я не стал бить кулаком в его «печеное» лицо — об такую кость только руку ломать. Я вцепился пальцами в его толстенную шею, фиксируя голову, и со всей дури вогнал колено ему в живот. Раз! Второй!

— Бам! Твою мать!

— Виталик, зарядил мне наотмашь по левому уху. В голове загудело, как в пустом баке, но это только добавило злости.

С этим надо кончать. Несмотря на то, что я отсушил руки брату и дважды зарядил коленом в солнечное сплетение, этот кабан всё еще держался за меня, пытаясь просто задавить весом. Он хрипел, жадно глотал воздух, но не отпускал.

— Всё, приплыл, атлет, — прошипел я.

Виталик охнул, его пальцы разжались. Он начал оседать, заваливаясь вперед прямо на меня… В этот момент дверь подъезда с грохотом распахнулась.

Четыре «торпеды» влетели в тамбур. Олег с Федей, не сговариваясь, начали месить штангиста ногами, Шурики сбили с ног Виталика и принялись «окучивать» в четыре руки. Виталик, до этого такой грозный, превратился в бесформенный куль в темноте подъезда.

Я с трудом оттащил их от обмякшего тела. — Всё, пацаны, хорош! Уходим!

Мы выскочили на мороз. Дверь за нами захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом.

...Еду домой в автобусе. Если Лиля хотела познакомить меня с семьей и произвести впечатление — ей это удалось на все сто. Правда, не совсем так, как она планировала. Её отец орал на нас так, что, казалось, штукатурка посыплется. И орал он даже не за то, что мы отлупили «братьев Карамазовых» (Лиля, кстати, молодец — кричала отцу в лицо, что они сами на меня напали).

Его бесило другое. Что мы, «хамье», не оценили чести быть принятыми в «нормальном доме». Что мы устроили бардак в их элитном подъезде. — Убирайтесь к себе в свинарник, быдло! — это было самое мягкое, что он выдал в наш адрес. Остальное я перевел для себя как «идите вы лесом, товарищи пролетарии».

В какой-то момент, слушая его тираду, я вспомнил Черномырдина с его бессмертным: «Вам здесь не тут». И меня просто разобрал дикий смех. Друзьям тоже было весело — они к тому времени успели знатно обкуриться за углом, и теперь стояли впятером, едва сдерживая ржач прямо под окнами майора КГБ.

Выскочив со двора, мы просто сложились от хохота. Наверное, это и есть молодость — когда тебе абсолютно плевать на последствия. Когда тебе нечего терять, а в кармане только пачка «Родопи» и азарт в груди.

Я хлопнул парней по спинам, усмехнувшись: — Ну что, бригада... Погнали к остановке.

Самое интересное, что колено, которое ныло весь вечер, внезапно прошло. Адреналин — лучшее лекарство. Зато левое ухо, по которому приложил Виталик, распухло и горело.

Сижу у окна на географии. В классе душно, пахнет тряпками и мелом. Батарея под боком жарит так, будто хочет поджарить меня заживо, а за стеклом — серый февральский Хабаровск, ледяной ветер и колючий снег. Меня просто выключает. Глаза слипаются, сознание уплывает куда-то в район коралловых рифов, о которых бубнит географичка, но я держусь за край парты, как за спасательный круг.

Это сюрреализм в чистом виде. У меня в голове — опыт десятилетий, стратегии выживания и знание того, как рушатся империи. А в реальности — я должен переживать из-за сменной обуви.

Сменка — это вообще отдельный круг ада. Дежурные на входе с повязками на рукавах, проверяющие мешки... В восьмом классе носить с собой сумку с туфлями считается «западло», но сидеть шесть уроков в зимних сапогах — это гарантированная смерть для ног.

А этот набор выживания? Утром — костюм, рубашка, галстук. Снизу — спортивная форма, потому что переодеваться в вонючей раздевалке, где места три на три метра на тридцать человек — то ещё удовольствие. В итоге выглядишь как помесь цыганского барона и офисного планктона на выезде.

И вишенка на торте — «дипломат». Чёртов пластиковый чемоданчик с острыми углами. В той жизни он казался верхом стиля, а сейчас я смотрю на него и понимаю: это просто неудобная коробка, которая бьёт тебя по колену при каждом шаге.

Физкультура была первым уроком. Нас гоняли так, будто готовили в десант. Душа, естественно, нет. Даже раковины с нормальной водой — дефицит. И вот я, мокрый, злой, в этой колючей школьной форме, сижу у раскалённой батареи. Пот высыхает, кожа чешется, а мозг требует сна.

— Игорь, к карте! — голос географички прорезает марево, как сирена.

Я вздрагиваю. Карта мира... 1 февраля 1985 года. До конца учебного года всего пять месяцев. Пять месяцев, чтобы превратиться из «троечника с дипломатом» в того, кто сможет диктовать свои условия этому времени. А я даже не помню, где на этой карте залежи угля.

Взрослые говорят: «Хочу вернуться в детство». Идиоты. Детство — это когда ты бесправен. Когда твой распорядок дня зависит от звонка, а твоя личность — от оценки в дневнике. Взрослое сознание в теле подростка — это не подарок. Это миссия в тылу врага, где за тобой следят все: от родителей до завуча.

Я медленно встаю, стараясь не качаться. Нужно брать себя в руки. Если я сейчас поплыву на географии, то как я собираюсь выживать в девяностых?

— Уголь это... — прошептал я себе под нос, направляясь к доске. — Главное — не перепутать и не сказать, что Россия независимая республика, а то майор Сергей решит, что я не только диссидент, но и неуч.

Отбубнил у карты что-то про Кузбасс, кивнул географичке и вернулся на место. Звонок прозвенел почти сразу — будто сжалился.

Я выскочил на крыльцо школы, едва не снеся дежурного. В лицо сразу ударил хабаровский февраль — минус двадцать пять с ветром, который не просто дует, а режет кожу стеклянными иголками. Тело, распаренное школьной батареей и собственным потом под колючей шерстью формы, мгновенно зашлось в судороге.

Господи, как мы здесь жили? Как нам казалось, что это нормально?