В той жизни, пропутешествовав по миру и осев в Израиле, я привык к другому. Да, там пустыня, да, там хамсин и жара, от которой плавится асфальт. Но там нет этого безнадёжного серого льда и вечного ощущения, что природа хочет тебя убить. Хабаровск — это даже не Сибирь, это хуже. Летом — удушливая влажность, муссоны и тучи мошкары, которая жрёт тебя заживо, а зимой — вот этот космический холод, от которого звенят зубы.

Вспомнился анекдот про двух червячков. Один родился в яблоке, другой в навозе. Тот, что в навозе, спрашивает: «Папа, а почему там, в яблоке, так красиво, а у нас здесь воняет?» А отец ему: «Это Родина, сынок».

Вот и я сейчас — тот самый червячок, который случайно попробовал «яблоко» и вернулся в родную кучу.

Вспомнил, как мы с женой обсуждали школьные годы. Я ей — про битву за урожай, про ледяную грязь, в которой мы выковыривали полусгнившую картошку в колхозе под дождём. А она мне, выросшая в Крыму, с улыбкой: «Ой, а мы на рассвете лепестки роз собирали... Тяжело было только вставать рано, пока роса не сошла, чтобы эфирные масла не испарились».

Твою мать. Лепестки роз. Пока я обмораживал пальцы о грязные клубни, кто-то на другом конце этой необъятной страны занимался эльфийским трудом. Где справедливость?

Мои дети выросли в Израиле. Страна — наполовину песок, наполовину камни. Но там никогда не было «битвы за урожай». Кибуцы — те же колхозы, по сути — просто работали. Без лозунгов, без медалей председателям за счёт хребта рядовых работяг. Там картошка в магазинах круглый год, и никто не гонит школьников в поле, чтобы спасти то, что не смогли собрать комбайны.

Меня накрывает. Честное слово, хочется швырнуть этот пластиковый дипломат в сугроб и закричать. Зачем мне это «счастливое детство»? Зачем я здесь, в этом 1985-м, где всё пропитано ложью, дефицитом и холодом?

Я стою на крыльце, вдыхая ледяной воздух, который обжигает лёгкие. Взрослый разум в теле ребёнка — это не дар. Это приговор. Ты всё понимаешь, ты всё сравниваешь, и от этого тебе в сто раз больнее, чем остальным.

— Игорь! — из дверей высунулась Ленка, моя соседка по парте. Она зябко куталась в куртку, переминаясь с ноги на ногу. — Ты чего застыл? У нас комсомольское собрание! Мороз же!

Я посмотрел на неё. Твою мать... В Хабаровске всегда было так: пацаны — обычные, серые, а девчонки — просто отвал башки. Метиски. Смесь коренных народов и русских давала такие лица, что любой парижский подиум задохнулся бы от зависти. Ленка была как раз из таких — красивая, с чуть раскосыми карими глазами и скулами, которые могли резать стекло.

На ней была короткая юбка — советская школа, ага — и туфельки на каблучках. Даже толстые тёплые колготки не могли испортить этот вид. Выглядело это в мои пятнадцать... нет, в её пятнадцать и мои семьдесят шесть... короче, выглядело это обалденно.

«Спокойно, старый педофил», — мысленно осадил я сам себя. Гормоны этого молодого тела жили своей жизнью, и им было глубоко плевать на мой жизненный опыт и моральные терзания. Они просто требовали действия.

— Иду, — глухо ответил я. Голос предательски дрогнул. — Просто прикидывал, сколько нам ещё в этом навозе ковыряться, пока лепестки роз не начнут пахнуть.

Ленка захлопала своими ресницами, на которых уже начали оседать снежинки.

— Чего? — искренне не поняла она. — Какая роза? Какие лепестки? Ты перегрелся у батареи, что ли?

Твою мать... Конечно, она не поняла. Для неё «роза» — это то, что дарят на 8 Марта, а «навоз» — это то, что на даче у бабушки. Она живёт здесь и сейчас, и для неё этот холод, это собрание и эта школа — единственная реальность.

Красоты на один квадратный метр в этом классе было хоть завались. Вот только на страже этой красоты стояли не только тёплые колготки, но и советская мораль, этика и та самая комсомольская сознательность, которая сейчас заставит нас час слушать бред о заветах Ильича.

Я развернулся и пошёл за ней в душное нутро школы. Нужно было что-то решать. Я построю своё «яблоко» прямо здесь, посреди этой мерзлоты. И начну я, пожалуй, с того, что научусь контролировать этот чёртов гормональный фон. Иначе сойду с ума раньше, чем доживу до первых кооперативов.

Комсомольское собрание... Ну что ж, послушаем. В конце концов, это отличная тренировка для того, чтобы держать лицо, когда внутри у тебя бушует шторм из цинизма прошлого и химии настоящего.

….Домой я шел, едва переставляя ноги. Из ушей разве что пар не шел. Голодный как собака, злой и вымотанный.

Комсомольское собрание в актовом зале — это был первый круг ада. Лидера класса, девчонку, «разбирали» за то, что её видели курящей со взрослыми. Сначала гимн, потом девятнадцать минут тягучего, как смола, вранья. Голосовали «за» исключение или выговор все, я один воздержался. Просто рука не поднялась участвовать в этом цирке.

А на выходе — понеслось. Десятиклассники, возомнившие себя хозяевами жизни, решили поиграть в «ГТО» и начали сбивать с ног девятиклассников. Девчонки визжали и крыли их матом, пацаны молча вставали с пола, вытирая пыль с формы. Я увернуться не успел. Меня просто смело этой толпой, и я позорно задрал ноги, растянувшись на грязном линолеуме под общий хохот.

И тут меня переклинило. Твою мать, сколько можно?!

Я не стал вставать по-человечески. Закинул ноги назад и, пружинисто вскочив на четвереньки в стиле Спайдермена, рванул на ближайшую парочку «атлетов». Врезался в них головой, как баран — в грудь, в руки, куда придётся. Острый комсомольский значок на чьём-то пиджаке полоснул меня по лбу, но мне было плевать. Один, самый умный, отлетел в сторону с ошарашенным видом, а во второго я вцепился мёртвой хваткой.

Парень оказался не из слабых. Видимо, борец — он грамотно перехватил мои руки, подмял под себя и начал душить, прижимая к полу. Дыхалка у моего пятнадцатилетнего тела была ни к чёрту, в глазах начало темнеть...

— Что здесь происходит?! — резкий голос директора разрезал шум драки.

В итоге — пол-урока на меня орали в кабинете. Переросток-десятиклассник оказался сыночком какой-то важной училки. Стандартный набор угроз: исключение из комсомола, ПТУ, волчий билет.

В класс я вполз уже на автопилоте. Царапина во весь лоб, левый глаз заплывает, форма в пыли. Сел на последнюю парту, привалился к ненавистной жарящей батарее и уставился в одну точку.

— Пахомов! — голос учителя резанул по ушам. — Мало того, что опоздал, так ещё и сидишь бездельничаешь! Бери ручку и пиши задание!

Я поднял на неё тяжёлый взгляд. В нём было столько накопленной за десятилетия желчи и усталости, что она осеклась. Видимо, увидела в глазах школьника что-то такое, чего не должно быть в ребенке пятнадцать лет. Она тут же отвернулась к доске и начала лихорадочно что-то писать.

Ненавижу. Как же я всё это ненавижу.

Через пять минут на парту спланировала записка. Я развернул её и замер. На клочке бумаги из тетрадки в клеточку был нарисован смайлик. Две точки и скобка. И короткий вопрос: «Ты как?».

В 1985 году смайлики не рисовали. Это был привет из моего будущего. Я поднял глаза и встретился взглядом с Ленкой. Она сидела впереди слева и смотрела на меня с такой искренней тревогой, что комок в горле встал.

— Гайдина! На доску смотри! — прикрикнула училка.

Ленка резко отвернулась, а я почувствовал, как ярость начинает понемногу отступать. Смена обстановки, эта нелепая записка... Я взял ручку. Ладно. Поиграем в ученика ещё немного.

Решив больше не дразнить гусей, я молча отсидел оставшиеся уроки. Теперь я шёл домой, и в голове крутилась одна-единственная мысль: надо валить в ПТУ. Без вариантов. Формулы, теоремы, даты — всё это стерлось за десятилетия другой жизни. Выучить эту херню заново, сидя за партой с малолетками? Нереально. В ПТУ хотя бы дадут профессию и отстанут с высшей математикой. Плюс надо срочно искать работу и заниматься спортом. Как можно было так запустить это тело? Дыхалки нет, мышцы — кисель, один удар десятиклассника — и я в ауте. Стыдно, Пахомов, стыдно.