Естественно, в первые же дни они попытались проверить меня на прочность. Устроить стандартную дедовщину, постучать по бубну молодому, чтоб не зарывался. Когда меня начали прижимать, внутри мгновенно вскипела злость, а руки сами вспомнили жёсткие связки из крав-маги. Так хотелось красиво хотя бы одному из этих «строителей» показать, какой я крутой попаданец из будущего... Но я вовремя прикусил язык и заставил себя терпеть. Хватило с меня дяди Серёжи. Если бы я сейчас продемонстрировал здесь навыки — снова вопросы и снова проверки. Пришлось строить из себя обычного уличного пацана — огрызаться, получать зуботычины, но стоять на своём. Списали на хабаровскую закалку.

Быстро выяснилось, что никакую просеку или коровник мы здесь не строим. Мы искали золото.

Лет десять назад в этих краях геологи завалили богатейший прииск или скрыли крупный золотой запас, и только сейчас в Москве чухнули, какие колоссальные объёмы драгметалла здесь зарыты. Если прибавить к этому контекст 1985 года — стремительно падающие цены на нефть и только что объявленную дурацкую антиалкогольную кампанию, которая напрочь лишила бюджет «пьяных» денег, — картина складывалась предельно ясная. Казна трещала по швам. Стране катастрофически не хватало валюты. Вот и зарядили геологическую разведку под плотным кураторством КГБ на этот ледяной берег. И, надо признать, золото они в итоге нашли.

Вот только я, глядя на их суету, прекрасно понимал: даже если они вывезут отсюда тонны золота, это не спасёт разваливающееся государство. Страна уже медленно умирала, гнила изнутри. Впихни мы сейчас это золото на мировой рынок — и западные капиталисты тут же обрушат на него цены, точно так же, как они уже проделали это с нефтью. А потом скупят его у нас за бесценок. Мы просто не умели вкладывать то, что давала нам земля, в нормальные инвестиции. Всё тупо прожиралось или разворовывалось на местах партийной номенклатурой.

Короче, чего я душу травлю? Так было, так есть и так будет всегда.

Я абсолютно не собирался спасать Советский Союз. Это было бесполезно, глупо и, главное, физически невозможно. Мой план оставался прежним, эгоистичным и практичным: я собирался спасти себя, свой капитал и своих близких. И убраться отсюда как можно дальше за океан, пока этот колосс на глиняных ногах не рухнул, похоронив под своими обломками миллионы людей.

Но чтобы этот план сработал, мне нужно было дожить...

— Пахомов, ёть твою, где вода?!

Вот чёрт. Забыл. Я же за водой пошёл.

Всё, летим...

Первое сентября. Красный день календаря, будь он неладен.

Осень — пожалуй, самое лучшее время в Хабаровске. В начале сентября город начинает стремительно примерять золото. Спадает удушливая летняя жара, муссонные дожди наконец перестают заливать разбитые дороги, а тайга за Амуром прекращает тлеть. Природа, уставшая от липкой влажности, гнуса и вездесущей мошкары, начинает потихоньку готовиться к зиме. А зима в наших краях — дама бесцеремонная, она вполне может засыпать город сугробами уже в первых числах октября.

Но у меня на душе было далеко не золотая осень, а скорее промозглый ноябрь. И причин тому было ровно две.

Первая — Лена.

Она со мной не разговаривала. Точнее, разговаривала, но так холодно и отстранённо, что от этого тона веяло ледниками похлеще саянских. Я просчитывал два варианта. Первый — она банально обиделась, что я не звонил ей два месяца. Но как, скажите на милость, я мог позвонить из глухой тайги в верховьях Енисея? Да, у нас в отряде была армейская радиостанция. И я, как самый молодой и зелёный, задолбался таскать на своём горбу тяжеленные щелочные батареи к ней. Но только с рации нельзя набрать обычный гражданский телефон в Хабаровске, даже если бы я очень захотел нарушить все инструкции секретности КГБ.

Второй вариант был прозаичнее и больнее — меня просто забыли. Два месяца для шестнадцатилетней девчонки, особенно летом, — это целая вечность. Пока я там гнул спину и отбивался от мошки, здесь кипела своя жизнь: дискотеки, прогулки под гитару, новые лица.

Сказать, что у меня душа прямо-таки разрывается на части, а сердце плачет кровавыми слезами? Да нет, пожалуй. Я в очередной раз ловил себя на циничной мысли взрослого мужика: «женский вопрос» в пятнадцать-шестнадцать лет абсолютно бесполезен. В плане плотских утех толку никакого — у нас ведь в СССР, как известно, секса нет. В плане личностного развития — тем более. Всё то, что в моей первой, настоящей юности казалось таким волнующим, трепетным и безумно важным, сейчас вызывало лишь снисходительную улыбку. Держание за руки, вздохи под луной, робкие прикосновения... Что я там не видел?

Но, видит бог, всё равно было чертовски обидно. Мужское самолюбие никто не отменял.

Эти два месяца в тайге знатно обрубили во мне остатки пацанства. Процесс взросления моего нового тела шёл ускоренными темпами. Малой ещё не стал до конца зрелым мужчиной внешне, но свой первый суровый университет — свою первую жизненную высоту — он прошёл. Тайга доходчиво объяснила простую истину: этот мир тяжёл, суров и глубоко к тебе равнодушен. И кроме собственных родителей, ты в нём на самом деле никому не интересен и не нужен.

Второй причиной моего личного «промозглого ноября» было чёткое осознание старой истины: играть в кошки-мышки с Конторой — себе дороже. Даже если с юридической точки зрения прижать тебя напрямую они вроде как не могут.

Подтверждение этой мысли прилетело незамедлительно. Утром первого сентября в нашем почтовом ящике уже лежал казённый серый конверт со штампом. Меня вызывали в полицейский... тьфу ты, в милицейский участок. Ровно на 19:00, для встречи с «куратором». Причём официально всё обставили максимально невинно — встреча должна была состояться в кабинете инспекции по делам несовершеннолетних.

Дядя Серёжа всё-таки исполнил своё обещание. Крючок он мне оставил знатный, и соскакивать с него не получится. Кто бы сомневался.

Формулировка этого самого «крючка» была проста и цинична, как весь советский строй. Дядя Серёжа во время нашей последней беседы высказался предельно ясно:

— Ты, Пахомов, гусь ещё тот. Хитрый, изворотливый. Официальный договор о сотрудничестве с КГБ мы с тобой подписывать не будем — слишком ты скользкий, да и неизвестно, не завалялось ли у тебя в роду евреев. С такими связываться — себе дороже, вдруг по сионистским каналам рванёшь. Поэтому сделаем проще: до твоего совершеннолетия ты будешь ходить под плотным надзором милиции. Будешь вести себя тихо, выполнять что скажут — когда всё уляжется, дело закроем и карточку уничтожим. Выйдешь чистым. А вот если начнёшь вилять... Что ж, папочка твоя останется лежать где надо. И дорога в приличный институт тебе будет закрыта раз и навсегда. Сам понимаешь, какие перспективы у судимого валютчика в нашей стране.

Я тогда молча кивал, изображая лёгкий испуг. А про себя думал: «Ладно, суки. Потерплю. Лет через пять вы сами, орлы ободранные, будете искать, кому бы продать свои погоны и секреты за пачку импортных сигарет и банку растворимого кофе. Сами хозяина искать будете».

Но пока приходилось играть по их правилам. И, как говорится, с паршивой овцы — хоть шерсти клок.

Единственным светлым пятном во всей этой истории были деньги. Мои честно заработанные на Енисейском прииске девятьсот рублей благополучно легли на сберкнижку. И, что самое удивительное для советской финансовой системы, с меня не содрали ни копейки налогов. Даже знаменитый «налог на холостяков», он же налог на бездетность, который исправно вычитали у всех молодых парней, меня обошёл стороной.

Оказывается, государственные старатели шли по совершенно отдельной тарифной сетке, и никакие стандартные поборы на них не распространялись. Об этом мне по секрету рассказал Кирилл Семёнович — начальник нашей таёжной станции. Настоящий мужик, фанат своего дела и честный геолог, а не оборотень в погонах, коих в последнее время вокруг меня развелось слишком много.