Завтра я положу на стол заявление об уходе, и забуду о продаже бытовой техники, как про страшный сон.

Автобус слегка тряхнуло, то ли на кочке, то ли на «лежачем полицейском», и я с трудом разлепил глаза. В салоне было пусто, за окном — темно. Ни то, ни другое не вызывало вопросов, да и в целом ситуация не пугала, а вызывала раздражение. Только-только решил, что не проеду свою остановку, и тут же проехал. Красава. Капитально так проехал, с размахом: вместо домов за окном мелькали какие-то сосны, кучкующиеся в подобие редкого леса. Какое-то время я полусонно смотрел в окно, безуспешно пытаясь вспомнить, где у этого маршрута находился парк. Проверить, что ли, на карте в мобильнике? Но заряженный с утра телефон приказал долго жить, напоминая, что всё ещё нужно было купить модель поновее или хотя бы заменить аккумулятор.

Вот же встрял, буквально на пустом месте. Вопрос только в том — ждать, когда доедем, или попросить водилу остановиться здесь? Знать бы ещё где это «здесь». Блин, даже время спросить не у кого, чтобы выяснить, можно ли сесть на обратный маршрут или сразу ловить машину…

Автобус снова немного тряхнуло, и мне вдруг стало неуютно. Гораздо неуютнее, чем пару минут назад. Я проснулся, проснулся окончательно. Но без возможности сориентироваться в пространстве и времени почувствовал себя всё ещё не отошедшим от дурного сна. Как в детстве, во время первых визитов в Полночь, когда невозможно было понять, что делать и куда идти, и оставалось лишь покорно ждать приступа невыразимого ужаса, что наконец заставит проснуться.

Сегодня Полночь — моё место силы, мой домен, святилище, дом для тех, кто мне дорог. Но это чувство потери контроля на пути, в конце которого — лишь тьма и страх, оно когда-то зародилось именно «благодаря» влиянию замка. И сейчас оно выбралось наружу впервые за много лет, нарастало, опутывало, затрудняло дыхание. Что-то здесь было не так, конкретно не так. Я не должен был тут находиться, я не должен был засыпать у окна, за которым всё ещё мелькало редколесье и лениво наползал белёсый туман…

Стоять. Вот оно что. Какой туман в конце января, в минус двадцать? И где это у нас в округе, за городом, среди пустых холмов, росло хоть что-то, напоминающее лес⁈

Дискомфорт резко нарастал, подходя к границе, где начиналась лёгкая паника. У меня возникло всего два варианта происходящего. Первый: это была донельзя странная попытка похищения моей скромной персоны мафией или спецслужбами, которые сообразили, что силой запихать меня в «воронок» не выйдет. Подкинули снотворное в чай? В обед на работе? Если в этом замешан Богданов, с ним, возможно, удастся договориться.

Второй вариант был гораздо, гораздо хуже.

'Утихнет голос мой, уснёт навек

Слезам не суждено покинуть век

Я жил когда-то, но давно угас

В глуби Йхтилла'

Бесцветный, безжизненный голос раздавался со всех сторон, занимая окружающее пространство по праву победителя. Я вскочил с сиденья как ошпаренный, и теперь стоял посреди прохода, покрывшись холодным потом. Но мне не требовалось подходить к месту водителя, чтобы убедиться в своей правоте. Князь в Жёлтом долго выжидал, усыпляя моё внимание, сделав вид, что оставил меня в покое. Только для того, чтобы нащупать слабость, сыграть на сиюминутной ошибке и нанести удар исподтишка. Мне нужно было стряхнуть сонливость ещё в «Техно-супер» и уволиться сегодня. Нужно было заняться делами на Земле всерьёз, вплотную, не пустив снова всё на самотёк. Кто же мне виноват, кроме самого себя?

Князь был водителем этого автобуса и самим автобусом. Маршрутом из ниоткуда в никуда, который никогда не существовал. Он был моей ненавистной старой работой, вечной сонливостью, тоской, безнадёгой, безденежьем. Он был липким ужасом в изорванных лохмотьях, потерей рассудка, исчезновением собственного «я». Как можно было бороться со столь неизмеримым чудовищем, с тёмной силой природы? Что я мог ему противопоставить?

Ярость. Любовь. Силу воли и банальное ослиное упрямство, так часто работающее против меня — но не в этот раз. Крупицы могущества Полуночи, свалившиеся на меня из ниоткуда, которыми я всё ещё учился распоряжаться. Всё, что делало меня — мной, а не кем-то другим, не дрожащей тенью, что цеплялась за страхи прошлого.

И когда дверь к месту водителя медленно отворилась, выпуская безумную двухметровую фигуру в рваном жёлтом балахоне, я зарычал ей навстречу, оскалив длинные волчьи клыки.

Бросая вызов как равный — равному.

Автобус ехал вперёд, постепенно набирая скорость.

Если бы я взялся перечислять, сколько раз за последние месяцы меня пытались убить, то довольно быстро бы сбился со счёта. Правда, большая часть из этих попыток проходила в Полуночи, что слегка сглаживало серьёзность ситуации — если я погибал в своём замке, то попросту возрождался на Земле, в месте, где засыпал. Но даже из этого правила существовали исключения: никто не знает, что стало бы с моим телом и душой, убей меня Альхирет или, скажем, Эргалис. Кроме того, опасность подстерегала и вне замка. Группа вооружённых бандитов в подворотне, безумный бал зимнего солнцестояния, и, конечно, текущая ситуация. Худшая из всех возможных. Ловушка Князя в Жёлтом, с автобусом в роли мышеловки.

Самое время показать, что у пойманной «мышки» есть очень острые зубы.

Прежде чем Князь — или его «отдалённый образ», один хрен — попытался что-то предпринять, я всадил в него две пули из Райнигуна. В середину тела и в голову — а точнее, под капюшон. Кто знает, было ли там хоть что-то, напоминающее лицо? Рваный жёлтый балахон тут же стал ещё более рваным, а мне по ушам ударил отвратительный скрип — такой, какой мог бы издать неисправный микрофон в переполненном зале, заставляющий публику синхронно поморщиться. Мой фамильный револьвер не мог испепелить эту хтоническую нечисть, но ранить — ранил. Ему было больно.

Мне не дали насладиться недолгим триумфом: фигура в жёлтом резко вскинула левую руку, и её чересчур длинные пальцы вдруг оказались совсем близко, протянувшись через весь салон. Они не удлинились в привычном понимании, скорее переместились за миллисекунду, как баг в компьютерной игре с чрезмерно растянутыми текстурами. И всё это ударило мне в центр груди, впилось и начало вгрызаться под кожу.

Надо признать, такой боли я не испытывал никогда в жизни: жгучей и страшной, заставляющей тело моментально покрыться испариной и мелко дрожать, ослабляющей конечности. Райнигун издал глухой стук, приземлившись на дно салона. В голове вспыхнул ужасный образ с личинками мух-мясоедов, которые закапываются всё глубже и глубже в тёплую человеческую плоть, пока в итоге не…

Издав глухой рык, я ухватился обеими руками за искажённое подобие вражеской конечности — к счастью, та оказалась вполне материальной. Но вместо того, чтобы панически пытаться выдернуть её из груди, рванул на себя её владельца!

Кажется, Князь в Жёлтом не привык, чтобы ему сопротивлялись. Фигура в балахоне дёрнулась — как мне показалось, удивлённо — и отправилась в короткий полёт, который окончился там, где начинался мой здоровенный сжатый кулак. Боль в груди резко ослабла, и я посвятил несколько секунд тому, чтобы сосредоточенно вколотить оппонента в пол его собственного автобуса всей мощью «Зверя в лунном свете». Увы, вскоре от него остались лишь грязные лохмотья, на глазах рассыпающиеся в труху — сбежал, гад. Райнигун отправился в кобуру, а я бешено заозирался, пытаясь предугадать следующую атаку. Сбоку? Со спины? Сверху⁈

Мог бы, конечно, и вовсе не гадать.

В салоне автобуса вдруг стало жарко. Даже не совсем так — душно. Свет ламп мигнул и потускнел, приобретая странный розовый оттенок. Автобус слегка тряхнуло, затем ещё раз. На третий раз до меня дошло, что трясётся он не из-за неровностей дороги, а сам по себе. Как живое, мать его, существо. Пол под ногами стал мягким и скользким, старые кресла вокруг начали менять форму.