Люди с того света — а здесь живые.

Я смотрю на них и не знаю, плакать или смеяться. Наверное, и то и другое сразу. Потому что вариантов у меня два: или я сошёл с ума, или где-то умираю — и мой мозг, угасая, показывает мне это.

Меня снова мутит. Мозг отключает вопросы — телу нужен воздух, и это единственное, что сейчас имеет значение.

Я махнул рукой и начал одеваться автоматически. Руки сами знают, за что хвататься: искусственная шуба, жёлтые дутики, колючий шарф. Шапку натянул так, что она съехала на нос.

Я наблюдаю за этим одновременно снаружи и изнутри.

Какая шапка? В Израиле сейчас лето, плюс тридцать пять, я должен быть на море с вингфойлом, а не стоять в прихожей Феди в дутиках.

Но тело не спорит.

Тело знает, как жить в этом времени.

Хлопнул дверью, выскочил на улицу — и захлебнулся. Воздух резкий, жёсткий, режет лёгкие. Не израильская влажная теплота. Настоящий сибирский мороз.

Минус тридцать пять.

Вылетаю из-за угла — и останавливаюсь.

Твою мать.

Не может быть.

Хабаровск.

Улица Карла Маркса. Всё в снегу, завалено по самые окна. Напротив — электронное табло: 21:45… щелчок… минус 35. Пустая улица, редкие фигуры, пар от дыхания. Справа — горисполком. Над входом лениво полощется красный флаг.

Советский Союз.

Серп и молот.

Всё.

Я сошёл с ума.

Хотя… нет.

Я уехал отсюда в девяносто девятом — с ощущением, что закрыл дверь. Но не закрыл. Всю жизнь возвращался — во сне, в запахах, в этом морозном воздухе, которого нигде больше нет.

Города детства не отпускают.

Они остаются внутри.

Просто ждут.

Дальше — обрывки.

Шаткая походка, прохожие сторонятся. Автобус. Ледяной салон ЛиАЗа. Выскакиваю на остановках, когда подступает тошнота. Жду следующий.

Как не замёрз — не понимаю.

Добираюсь до дома.

Южный.

Рынок.

Двор с тополями — огромными, в инее.

Подъезд.

Квартира.

Бабушка.

Конечно, она не спит.

Смотрит.

Тем самым взглядом.

Она не говорит ничего.

Просто смотрит.

Бабушка.

Господи.

Ты же умерла через четыре года после того, как я уехал.

Но телу всё равно.

Я что-то бормочу, сбрасываю шубу, захожу в комнату.

Падаю на кровать.

Успеваю увидеть: на соседней койке поднимает голову брат.

Десятилетний пацан.

Смотрит с подозрением и страхом.

Взгляд, который говорит сразу две вещи:

«Ты идиот».

И

«Я никому не скажу».

Мой брат.

Маленький.

Здесь.

Это было последнее, что я запомнил.

Мир закрутился — не страшно, даже мягко — и превратился в воронку.

Я выключился.

Последняя мысль перед тем, как всё исчезло, была спокойной.

Почти деловой.

Ну ладно.

Разберёмся.

Семьдесят шесть — не тот возраст, чтобы паниковать.

Даже если за окном — весь Советский Союз

Лежу и смотрю в потолок. Третий день лежу. Побелка, трещина в углу, пятно у окна — уже знаю наизусть. Потолок не отвечает.

Я читал про попаданцев. Много читал. Там всегда одно и то же: радость, второе дыхание, новое тело, впереди — шанс всё исправить. Красиво. На деле — не так.

Я лежу на продавленном матрасе в комнате на двоих с братом и пытаюсь не врать самому себе. До пенсии я работал в психиатрии. Довольно долго. Пять стадий принятия реальности я мог назвать во сне: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие.

Я всегда думал — самонадеянно, как выясняется, — что человеку, знающему эту механику, будет легче через неё пройти. Смешно. Знание карты не делает дорогу короче.

Где я сейчас? Принятие. Но с оттенком страха. Затяжное, вязкое состояние — без энергии, без движения. Как будто всё уже случилось, а ты просто лежишь и ждёшь.

В первую будучи стельку пьяный — мне приснился сон. Или не приснился. Я видел свои похороны. Вид сверху, немного сбоку. Люди, много людей. Плач, движение — и ощущение, что всё это не про меня.

Никто не смотрел на меня. Никто не реагировал. Я как будто был — и меня не было.

В конце, когда всё начало растворяться, остались трое. Жена. И две мои внучки. Они стояли у могилы и рыдали. Вот тогда меня и пробило. Не страх смерти. А понимание: меня там больше нет.

Три фигуры. И меня там нет. Это не жалость к себе. Это тоска меня с ними больше нет

Проснулся утром. За столом сидел брат — натягивал носки, не глядя на меня. Мы никогда не были близки. Он меня не любил. И, если честно, было за что. Доставал я его тогда плотно.

Он не говорил ничего. Ему не надо было. Поднялся, мельком посмотрел в мою сторону и вышел.

На кухне зазвенела посуда, послышался голос бабушки. А меня перекосило. Школа — мимо.Не пойду. Выйти и с кем-то общаться — страшно и непонятно. Как это возможно, что все живы?

Это невозможно переварить. Поэтому я сделал то, что мог. Имитировал болезнь. Ходил в туалет, изображал спазмы, махал рукой — «не трогайте» — и заваливался обратно в кровать.

Понятно, долго так не протянешь. Но мне нужно было время. Переварить. Пройти стадии.

Второй шанс. Красиво звучит. Пока не начинаешь думать, что именно с ним делать.

Ты знаешь, что будет. Ты знаешь, кто умрёт и когда. Ты знаешь, какие решения окажутся ошибками. И что?

Ты уже жил. И жил именно так, как жил — потому что был тем, кем был. Знание будущего не меняет характер. Оно только добавляет груз.

Да, здесь мои родители. Здесь бабушка. Здесь тот кусок жизни, который я потерял. Но это не подарок. Это откат.Шестьдесят лет тому назад,это же эпоха.

Жена, дети, внуки — там и остались. Их здесь нет. И это не абстракция. Это пустота. Прямая, конкретная, без возможности закрыть.

И тело.

Вот тут главное. Это не «я в молодом теле». Это моё старое сознание, засунутое в чужой механизм. Тело пятнадцатилетнего пацана — со всеми его гормонами, тупостью и кривыми настройками. И оно сильнее меня.

Мне хочется курить. Не «вспомнил» — а именно хочется. Физически. Ломка.

Мне хочется лежать и ничего не делать. Мозг тянется к книге на столе — какая-то жвачка про двух подростков в деревне, и он реально ждёт, когда они поцелуются.

Бред. Цензурная бодяга для воспитания молодёжи. И это я читал?

Следующая проблема.

Я не любил своё детство. Не потому что оно было ужасным — нет, обычное. Просто мир за дверью казался полным плохих людей. Драчливые мальчишки. Девчонки, которым я был неинтересен. Учёба, которая не давалась. Спорт, где надо вкалывать.

Проще было лежать в кровати, читать книги и думать: вот когда вырасту…

Это была не глупость. Это была привычка. Уход от жизни. Нежелание в неё лезть.

Таким было моё детство до пятнадцати лет. А потом появились друзья из центра города — и я как будто открыл глаза. Оказалось, можно не только мечтать. Можно играть во взрослую жизнь. Курить, пить, драться.

Ну как драться — если слабее, можно и в морду дать. Если сильнее тебя — стерпеть.

Тогда мне это казалось круто. Сейчас — стая дегенератов.

Но отрицать нельзя: именно эта компания подготовила меня к девяностым. В восемьдесят пятом в центре города уже было всё: наркотики, проституция, банды, фарцовщики, блатные.

Система была выстроена. Почва была готова.

Я прошёл по краю.

Хочу ли я снова туда? Нет.

Да, это дало понимание. Но это же меня и ограничило. Не хватило дисциплины. Не хватило умения учиться. Не хватило системности.

Когда я оказался в Израиле — это ударило жёстко. Старые правила не работали. А новых у меня не было.

Я встал. Упал на пол. Начал отжиматься.

Всегда так делал, когда начинал ломать себя. Не знаешь, что делать — займи тело.

Раз. Два. Три. Пять. Десять.

Руки задрожали. Дыхание сбилось.

Твою мать.

Я забыл, каким был. Сто девяносто роста. Шестьдесят восемь килограммов. Худой. Сутулый. Впалые глаза.

Даже в семьдесят шесть я чувствовал себя лучше.