Она была абсолютно права, и от этого стало совсем скверно.

— И ведь ты её потерял не потому, что не любил, — добавила она тише. — А потому, что решил, будто правильно — это что-то важное. В твоём возрасте это ещё простительно. Через десять лет будешь вспоминать и поймёшь, что за идиот я был.

Она помолчала, потом протянула руку через стол и накрыла мою ладонь — крепко, без всякого кокетства.

— Смотреть на тебя тошно. Сидишь, как на собственных поминках, под этих несчастных лабухов, которые пятый раз убивают «Lady in Red». — Она кивнула на мою рюмку. — Плесни и мне. У меня, между прочим, день рождения. Имею право выпить с человеком, который мне когда-то нравился.

— Когда-то?

— Не наглей, Пахомов. — Она впервые улыбнулась по-настоящему. — Тебе сегодня и так много досталось.

Дальше был просто ресторан.

Тосты, чьи-то чужие поздравления, тёплая водка в гранёных рюмках. Лабухи наконец подобрали ноты, и Ленка потянула меня танцевать. Медленный танец в зале, где пахло табаком, духами и кухней

Она была близко. Так близко, что я слышал её запах — не духи, а тот, свой собственный, который помнишь всю жизнь. Её ладонь лежала у меня на плече, и в какой-то момент я почувствовал, что она перестала дышать.

Я посмотрел на неё.

В огромных, влажно блестящих глазах стояли слёзы. Она их не вытирала и не прятала, просто смотрела на меня снизу вверх — открыто, беззащитно, без единой своей обычной колкости. И губы у неё были приоткрыты.

Так близко, что достаточно было наклонить голову.

Я не наклонил.

Не потому, что не хотел — хотел, и ещё как. Просто ясно понимал: сегодня вечером я потерял Марину, а через час перепрыгнуть к Ленке — значит признать, что всё, что было, ничего не стоило. Что я и правда такой, каким меня считает её мать.

Мы расстались. Да. Но не так.

Я осторожно, ладонью, отвёл её волосы со лба. Дотанцевали молча.

Она всё поняла и ничего не сказала

— Игорь! Игорь, твою мать, ты где витаешь?! Там Джон телефон обрывает!

Аркадий тряхнул меня за плечо, разом выдернув из февральского Хабаровска обратно в контору.

Я подскочил к столу и взял трубку.

— Да, Джон.

— Игор! Тут чёрт-те что творится! — Голос летел через океан вперемешку с рёвом, который стоял за его спиной. Не гул биржевого зала — именно рёв, как на стадионе. — Я такого за двадцать лет не видел! Ни разу!

— Спокойно. По порядку. Цифры.

— Открылись просто ужасно. Половина бумаг вообще не торговалась первые сорок минут — специалисты не могли свести заявки, покупателей не было ни по какой цене! — Он говорил взахлёб, глотая слова. — Сейчас. индекс две тысячи сто с копейками., Игор, ты слушай дальше: подтверждения идут с задержкой, тикер отстаёт почти на час! Никто в этом зале не знает реальную цену! Люди торгуют вслепую!

Я прикрыл глаза. Всё шло по расписанию. Ровно по тому, что я когда-то разобрал по минутам.

— Наши позиции.

— Вот с ними как раз прекрасно! — В его голосе прорезалась истерическая радость. — Наши путы на всплеске уходили по шестьдесят! По шестьдесят, Игорь! Мы их брали по три! Ты понимаешь, что это значит? На бумаге мы сейчас в двадцать раз в плюсе!

— Понимаю. Что с исполнением?

— Вот тут беда. — Он осёкся. — Продавцы есть, их море. Но система захлёбывается, подтверждение сделки приходит через полчаса после отправки. И... — он понизил голос, — Игорь, тут по залу слух пошёл. Говорят, биржу закроют. Совсем. Сегодня.

— Кто сказал?

— Да все говорят! Только что пронеслось по толпе! Кто-то слышал, будто в Вашингтоне обсуждают остановку торгов!

Я посмотрел на часы. Восемнадцать ноль-две по Франкфурту.

— Ставь наши заявки на продажу по восемьдесят.

Секунду в трубке молчали. Потом Джон заорал так, что пришлось отодвинуть её от уха:

— Что?! Ты в своём уме?! Ты меня вообще слышал? Биржу могут закрыть! Если закроют — мы не выйдем ни по какой цене! Наши бумаги к утру превратятся в макулатуру, а утром может не быть ни цены, ни рынка, ни расчётов! Надо сбрасывать сейчас, пока дают шестьдесят! Да хоть по сорок, но живыми деньгами!

— По восемьдесят, — повторил я, чеканя каждое слово. — Выставляй частями, лотами, не одной плитой, чтобы не обвалить собственную цену. Связь через полчаса. Всё.

Я положил трубку.

В комнате стало очень тихо. Даже телевизор, кажется, стал говорить тише.

Аркадий стоял посреди комнаты со стаканом коньяка, и я хорошо видел, как в стакане подрагивает янтарная поверхность. Пётр Васильевич сидел неподвижно, положив ладони на подлокотники.

Я подошёл к телевизору.

А там разворачивался ад.

Американский канал вёл прямую трансляцию из торгового зала Нью-Йоркской биржи, и это был уже не бизнес. Это была агония. Камера выхватывала бушующую толпу: сотни трейдеров в мятых пиджаках, с сорванными галстуками и расстёгнутыми воротами орали до хрипоты, прижимая к ушам по две телефонные трубки сразу. Багровые, мокрые от пота лица. Люди, потерявшие человеческий облик за одно утро.

Пол зала был засыпан бумагой. Не усеян — засыпан, как первым снегом, по щиколотку: миллионы выброшенных квитанций, распечаток, ордеров, которые уже никто никогда не исполнит.

В кадре женщина-брокер поскользнулась на этой бумаге и упала, рассыпав свои листы. Её никто не поднял. Люди шли прямо по бумагам и по её рукам, а она, стоя на коленях, продолжала их собирать и одновременно выкрикивать приказы на продажу.

Внизу экрана судорожно мигала красным бегущая строка.

— Они говорят... — Аркадий повернул ко мне бледное лицо. — Говорят, власти могут закрыть биржу. Совсем.

— Не закроют, — тихо сказал я.

— Ты откуда...

— Не закроют, Аркаша.

Он поставил стакан на стол — не сразу, со второй попытки, потому что рука не слушалась. И вдруг заговорил быстро, глотая слова, точь-в-точь как Джон четверть часа назад:

— Почему восемьдесят? Игорь, объясни, почему восемьдесят? Мы уже подняли в двадцать раз! В двадцать! Нам хватит! Давай зафиксируем сейчас — по шестьдесят, по пятьдесят, да хоть по сорок — и уйдём с этими деньгами. Мы уже богатые люди. Зачем рисковать всем?

Я усмехнулся. Не потому, что было весело. Просто когда всё идёт точно по написанному, в этом есть что-то смешное.

— Садись, Аркадий. И слушай.

Он сел.

— Первое. Биржу не закроют. Её никто не может закрыть просто так — ни президент, ни комиссия. Это частная контора, решение принимает её собственный совет. И он его не примет, потому что закрыть торги сегодня — значит объявить всему миру, что американская финансовая система не работает. На такое они не пойдут. А слухи в зале — это не информация. Это запах страха. Паника всегда рожает самые страшные слухи, потому что ей нужно оправдание.

Пётр Васильевич медленно кивнул. Вот это он понимал прекрасно — по своей линии.

— Второе. — Я кивнул на экран. — Смотрите, что там на самом деле происходит. У крупных фондов стоят автоматические программы страхования. Рынок падает — программа обязана продавать. Не думать, не сомневаться, не ждать — продавать. Рынок от этого падает дальше, и программа продаёт ещё. И так по кругу. Сейчас, к полудню, эти машины только разогрелись. А в последние полтора часа, когда управляющие увидят, что день закрывается в минусе, они начнут выбрасывать всё подряд, лишь бы не остаться в бумагах на ночь. Вот тогда, Аркаша, и будет настоящий ад.

— Насколько? — глухо спросил Пётр Васильевич.

— Минус двадцать с лишним процентов за один день. Такого не случалось никогда. Даже в двадцать девятом за сутки столько не теряли.

Аркадий тихо выругался.

— Поэтому шестьдесят — это не потолок, — закончил я. — Это середина дороги. Восемьдесят возьмут. И возьмут с руками, потому что к вечеру защита понадобится всем и по любой цене.

Аркадий вытер лоб ладонью. Потом посмотрел на меня — долго, снизу вверх, как смотрят на человека, которого видят впервые.