Тогда, в две тысячи пятом, у меня в голове окончательно щелкнуло то, что потом я повторял себе во всех последующих делах, особенно когда снова становилось страшно.

Прибыль — это мнение. Её можно нарисовать, отсрочить, начислить, потерять в дебиторке. А деньги — это факт, и у факта есть скорость. Бизнес умирает не тогда, когда перестаёт зарабатывать. Он умирает тогда, когда заработанное перестаёт возвращаться вовремя. Между «мы в плюсе» и «нам нечем платить завтра» нет никакого противоречия — это два разных отчёта об одной и той же компании, и хоронят её по второму.

Поэтому смотри на то, где твои деньги ночуют.

Мои ночевали в железных ящиках на московских улицах, пока я не пересадил их на мотоцикл

Серёга, поглядев на безупречную работу инкассации, сориентировался моментально. Он созвонился со своими друзьями, подключил старые связи и открыл полноценное охранное агентство. Это разом закрыло главную проблему: инкассация наших же точек стала безопасной, системной и намного более дешёвой.

Тех парней-спортсменов, кто не прошел в ЧОП по формальным критериям, не выставили на улицу. Серёга тут же нашел им применение: мы запустили экспресс-развозку еды и срочной корреспонденции. И снова те же самые мотоциклы выстрелили на ура. Пока весь город стоял в мертвом клине, наши юркие курьеры облетали пробки зарабатывая компании отличные деньги.

В итоге вся наша бизнес-структура раскололась на две абсолютно разные реальности:

Старый тяжелый монстр: умирающее предприятие Петра Васильевича — громоздкое, закредитованное, раздутое, которое требовало постоянных финансовых капельниц, бесконечных переговоров с банками и постоянного спасения.

Молодая, агрессивная поросль: лёгкий, зубастый и гиперактивный бизнес на терминалах, доставке и охране. Он рос с бешеной скоростью, требовал копеечных затрат и приносил приличную, чистую прибыль при минимальных расходах.

Мы стали абсолютно всеядными. К нашей процессинговой системе мы подключали всё, что хоть как-то работало с деньгами: небольшие салоны связи, продавцов телефонов, коммерческих перевозчиков.

Мы безжалостно вычистили из компании весь прежний корпоративный пафос. Продали или сдали в субаренду гигантские «крутые» офисы. Их первые этажи нарезáли под розничную торговлю, сдавали каждый квадратный метр фасадов под наружную рекламу, а сами открывали там компактные салоны связи. Терминалы массово выставляли на периферию, в спальные районы и в Подмосковье — туда, где наличка шла беспрерывным потоком, а аренда не кусалась.

Мы сбросили дорогие костюмы, снова натянули обычные кожанки, пересели из представительских седанов на неприметные «тачки» и начали выжимать деньги буквально из всего, до чего могли дотянуться.

Иногда я смотрел на всё это и думал: если бы Пётр Васильевич каким-то чудом воскрес и увидел, во что мы превратили его «солидное, уважительное предприятие» — как мы нарезаем его кабинеты под ларьки, гоняем бойцов на велосипедах и собираем мятые сторублевки по подворотням, — он бы сначала набил нам морды, а потом от ужаса умер бы ещё раз. Но именно эта неприхотливая, жесткая всеядность и дала нам ресурсы, чтобы выжить и победить.

Россия входила в две тысячи пятый год совсем не той страной, какой была после оглушительного дефолта девяносто восьмого. Экономика рвалась вверх седьмой год подряд, реальный ВВП вырос почти на шесть с половиной процентов, а нефть упрямо ползла к сорока семи долларам за баррель против тридцати четырёх годом ранее. Государство буквально купалось в притоке валюты, бюджет трещал от профицита, и в Москве всё это ощущалось на физическом уровне.

Улицы мгновенно заполнились дорогими иномарками, один за другим строили жилые комплексы, гигантские торговые центры и бесконечные салоны сотовой связи. Люди, ещё недавно с опаской прятавшие валютные заначки в матрасы, наперегонки брали потребительские кредиты. Зарплаты росли, а вместе с ними — безудержная, накопившаяся за тощие годы жажда тратить. Главным мотором страны стало банальное, голодное потребление. Международный валютный фонд прямо отмечал: именно внутреннее потребление на фоне быстрого роста реальных доходов стало основным источником экономического рывка.

Для предпринимателя это был идеальный момент продавать абсолютно всё, на что цеплялся глаз растущего городского среднего класса: телефоны, машины, мебель, бытовую технику, квартиры, развлечения, услуги и рекламу.

Но для меня лично в этом кралась проблема: с двухтысячного года в той, прежней жизни я вообще не жил в России. В том же Израиле, где я провёл много времени, никаких платёжных терминалов в помине не существовало — там абсолютно всё с шло строго через банковскую систему. Поэтому в новый российский бизнес я заходил абсолютно вслепую. Если тенденции фондового рынка и котировки акций я ещё хоть как-то понимал, то в локальном предпринимательстве двигался буквально на ощупь. Только чуйка сдернула меня вниз, в самый замес малого бизнеса.

И нам чертовски повезло: мы успели на ходу запрыгнуть в этот бешено несущийся вагон. В воздухе висел небывалый, пьянящий бум. До появления смартфонов, соцсетей и банковских приложений в каждом кармане оставались годы. Интернет существовал, но ещё не уничтожил традиционную торговлю, а банковские карты были скорее редкой экзотикой. Любая услуга требовала физического присутствия человека в точке. Человек получал зарплату наличными, шёл в магазин и засовывал купюру в железный ящик, чтобы просто пополнить баланс телефона. Именно поэтому пятачки возле метро, рынков и вокзалов имели тогда ценность.

Конечно, уже тогда проглядывали тревожные симптомы: инфляция зашкаливала под одиннадцать процентов, рубль укреплялся, импорт вымывал всё подряд, а экономика намертво садилась на нефтяную иглу. МВФ уже предупреждал о замедлении инвестиций и о том, что нефтяные сверхдоходы маскируют тяжелейшие структурные бреши.

Но глазу обычного москвича или бизнесмена в две тысячи пятом будущем грозовых туч видно не было. Напротив, деньги казались доступными, продажи пёрли вверх, недвижимость дорожала с каждым месяцем, а банки щедрой рукой направо и налево раздавали кредиты. В головах у всех зафиксировалась одна опасная, сладкая мысль: «Самое тяжёлое уже позади».

И именно это тотальное заблуждение медленно, шаг за шагом подготавливало почву для нашей будущей катастрофы.

Подъехав к нашему офису, укрытому в неприметном, полу промышленном районе, мы с Андреем вышли из машины и переступили порог. В тот же миг мы буквально окунулись в плотный шум, гвалт и абсолютное броуновское движение. В воздухе висело непрерывное гудение: казалось, здесь все разговаривали со всеми и одновременно каждый говорил сам с собой, перекрикивая треск раций и нескончаемые телефонные звонки.

Прямо от входа по полу шли три яркие цветные линии, разводящие людские потоки по направлениям. Сам огромный зал был наскоро нарезан на прозрачные стеклянные кабинеты-аквариумы. Там впритык друг к другу ютились юркие курьеры, плечистые инкассаторы, кассиры, бухгалтеры.

Я посмотрел на Андрея, у которого от этой дикой суматохи слегка округлились глаза, и тихо сказал:

— Теперь твоя очередь. Посмотри вокруг и пойми, как это устроено.

Это был наш единый операционный центр — без грамма корпоративного глянца, только голая, концентрированная работа. В одной точке мы намертво связали всё: и инкассацию терминальной сети, и курьерскую доставку, и ЧОП. Всё функционировало как один сложный, непрерывно вращающийся механизм. Сюда с самого ранья нескончаемым потоком стекалась наличка со всего города, чтобы без единой секунды простоя тут же проваливаться в каждый наш финансовый колодец и моментально уходить обратно в оборот.

— Это... офис вашей фирмы? — растерянно спросил Андрей, озираясь на гудящий улей.

— Это один из офисов, — ответил я. — И именно здесь, Андрей, делаются настоящие деньги.