Не успели мы сделать и пары шагов, как к нам буквально влетела симпатичная Вера из бухгалтерии. Глаза у неё горели, а в руках она сжимала какую-то свежую распечатку:

— Игорь! У меня идея!..

— Вера, — мягко, но твёрдо перебил я её. — Во-первых, здравствуй. Во-вторых,все идеи идут через почту. А в-третьих...

— Но это правда очень важно! — порывисто настояла она, даже не думая сдаваться.

— Вера, стоп, — я остановил её жестом и указал на парня. — Вот тебе новый хороший аналитик. Быстро введи его в курс дела, покажи наши базы и движение средств, а с твоей идеей разберёмся чуть позже.

Я слегка хлопнул Андрея по плечу, оставляя его под опекой энергичной Веры, и пошёл дальше — в наш с Серёгой отдельный закуток.

Там, за заваленным бумагами столом, уже сидел Серёга, изучающе глядя на меня через стеклянную перегородку. Я уселся в своё кресло, бросил взгляд на кипящий за дверью хаос и усмехнулся:

— Ну а что? Кто вообще сказал, что будет легко?

Серёга сидел за столом, Перед ним толстая папка в картонном переплёте, на которой синим маркером было выведено: «Сводный кэш. Неделя 04».

За стеклянной перегородкой кабинета бушевал наш операционный муравейник, но здесь, за закрытой дверью, гул превращался в глухой, ритмичный шум, похожий на гул работающего судового двигателя.

— Ну как сдал родственничка? — Серега усмехнулся. — У тебя вид будто ты не парня на практику привёл, а показываешь место для захоронения радиоактивных отходов.

Я опустился на кожаный диванчик у стены, откинул голову на подголовник и закрыл глаза.

— Он ждал гранитные колонны, Серёж. Шлагбаум с вежливой охраной, девиц на ресепшене с подносами и кофе из итальянской машины. А увидел двор в промзоне, заставленный мотоциклами, кассиров в нарукавниках и пацанов на спортивных костюмах, которые штурмуют кассу с сумками, набитыми смятыми сотками.

— Пусть привыкает, — хмыкнул Серёга, привычно выбивая сигарету из пачки. — Гранитные колонны и девицы у нас уже были на производстве. Помнишь тот офис на Павелецкой? Шестьсот квадратных метров шпонированного дуба, персональный лифт и три вида минеральной воды для залётных чиновников. И чем закончили? Тем, что в две тысячи пятом нам нечем было заплатить за свет. Так что пусть у парня глаза откроются. В этих ободранных стенах за сутки прокручивается больше живых денег, чем вся эта пафосная контора Аркаши видела за последнее время.

Он был абсолютно прав. Тот гигантский, монструозный холдинг, который мы с таким упоением строили и за который чуть не перегрызли друг другу глотки, к двум тысячам восьмому году превратился в блеклое воспоминание о нашем несбывшемся промышленном величии. Мы выжимали из него всё, что можно, планомерно и безжалостно продавали всё подряд и сбрасывали балласт.

Это было настоящее чудо, что к две тысячи восьмому нам вообще удалось сбить основные банковские претензии и выйти хотя бы в чистый ноль. Мы с трудом, выкручивая руки кредиторам и за отдавая лишние цеха, смогли с трудом отбить только-только то, что когда-то туда вложили. Ни о какой прибыли от завода речи давно не шло. Мы продали всё: тяжелую недвижимость, немецкие фасовочные линии, складские комплексы, разогнали раздутый штат в пятьсот человек и оставили от огромного предприятия лишь оголённый, костлявый скелет.

От всего нашего некогда пафосного производства остался один-единственный цех с, который мы принудительно перевели на самый примитивный, дешёвый и неприхотливый продукт. Мы выбросили к чёрту сложные технологические цепочки, дорогие импортные реагенты и заморское сырьё. Завод теперь производил то, что требовало копеечных затрат и продавалось всегда, даже в самых нищих регионах:, самый простой стиральный порошок и копеечную зубную пасту

Никакого маркетинга, никаких красивых упаковок и глянцевых буклетов. Серый, утилитарный товар для самого бедного покупателя, который фурами забирали оптовики из провинции за наличный расчёт. Этот полуживой остов больше не просил инвестиций, не требовал банковских кредитов и жил строго на свои — сам зарабатывал на электричество, сам платил скромную зарплату остаткам рабочих и сам закупал дешевое отечественное сырьё. Он перестал быть «великим бизнесом», но он перестал и сосать из нас кровь и даже стал давать хорошую прибыль

2008 год сбросил многих вниз

— Да помнишь, как Аркадий кричал, что мы убиваем бренд?.

— Помню, — Серёга махнул рукой. — Он всё мечтал конкурировать с транснациональными гигантами. А в итоге об нас ноги, когда грохнул кассовый разрыв. Зато наша дешёвая стиральная паста и зубной порошок сейчас аккуратно капают копеечку и сами себя кормят Маленький завод-зомби, который никому ничего не должен. Это лучший памятник нашей прошлой глупости.

— Вот именно. Мы отдали за этот урок слишком много времени и нервов, — жёстко произнёс я. — Мы вытащили оттуда живой капитал буквально за хвост, прямо перед тем, как всё окончательно накрылось медным тазом.

— Ладно, держи меня в курсе, я пошёл почту читать- я встал чтобы включить свой компьютер

— Слушай... — Серёга встал и выглядел отчего-то смущенным. — Тут такое дело...

— Что? — спросил я, вставая и начиная готовить себе кофе. — Тебе делать?

— Да... — он опять потёр переносицу, явно избегая моего прямого взгляда. — Если встанет вопрос... ну, теоретически, мы можем из моей доли выделить денег на хороший дом?

Так... Я аккуратно поставил горячую кружку с кофе на край его стола, обошел офисный стол, оперся обеими ладонями о столешницу и наклонился прямо к нему:

— А теперь по-человечески. Без этого твоего «теоретически».

— Да не, я просто... теоретически спросил, — Серёга попытался съехать с темы, начав с наигранным интересом перекладывать какие-то сметы с места на место.

— Серёга, колись. Что у тебя стряслось?

Я разглядывал его и не верил своим ушам. Серёга был последним человеком на свете, от которого я ожидал услышать подобную блажь. По части финансов он всегда оставался до тошноты прагматичным, заземлённым и трезвым. Зарплата у него в нашей новой структуре была очень хорошая — мы не обижали себя, когда пошла первая реальная отдача. Но при этом Серёга никогда не блестел золотыми перстнями, не сорил купюрами в ресторанах и вообще относился к деньгам с какой-то здоровой мужицкой бережливостью. Единственной его серьезной покупкой была роскошная четырехкомнатная квартира в самом центре Москвы, на Цветном бульваре, где он жил спокойно, сыто и ни в чём себе не отказывал. Денег ему хватало с лихвой. И если вдруг этот прожженный, хладнокровный прагматик заговорил о том, чтобы вытаскивать крупный капитал из оборота ради какого-то «хорошего дома», значит, в его жизни произошло нечто особенное.

— В общем... — Серёга тяжело откинулся на спинку кресла, отвёл взгляд к окну и снова нервно потёр переносицу. — Познакомился я кое с кем.

— Та-а-ак, — протянул я, опираясь бедром о край стола. — И кто она?

— Даша. Даша её зовут. Двадцать пять лет. Бывшая спортсменка, мастер спорта по художественной гимнастике. Фигура — застрелиться можно, умница, разговаривает так, будто у неё три высших образования... Но дело даже не в этом.

— А в чём?

— Девочка-то из о-очень богатых, — Серёга сделал особый нажим на слово «очень» и виновато посмотрел на меня. — Там семья — полный комплект: отец то ли при министерстве, то ли при крупной нефтянке, связей выше крыши. Они всю жизнь привыкли жить на совсем другом уровне. А я для них кто, Игорь? По их меркам —, держиморда из ЧОПа, который гоняет пацанов на велосипедах по московским подворотням и сшибает мятые сторублёвки из терминалов?

— И ты решил пустить пыль в глаза? — тихо спросил я,

— Да не то чтобы пустить пыль... — Серёга сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. — Понимаешь, я влюбился. Впервые в жизни меня так зацепило, что крышу сносит напрочь, до звона в ушах. Но я же вижу, как её подружки на меня смотрят.Папашу я не видел и слава богу .Я хочу ухаживать за ней красиво. Не просто водить в рестораны или дарить цветы, а показать, что я мужик, что я могу обеспечить ей уровень не хуже, чем у её предков. Или даже круче.