Вот только это хрупкое волшебство длилось недолго.

Я отвлекся, невольно обернувшись к Кате. Поймав момент, когда на «Юпитере» закончилась очередная бобина и она стала наматывать тонкий, шуршащий кончик оборванной магнитной ленты.Катя спросила

— Игорь, ну так как? — негромко спросила она, тепло улыбаясь через стол. — Не забросил свой английский?

Я открыл было рот, чтобы шутливо ответить, но в эту секунду почувствовал, как всем телом резко, струной напряглась Марина. Её ладонь, лежавшая на моей руке, буквально впились мне в кисть.

Я вздрогнул от неожиданности, глухо охнув, и удивленно повернул голову к Марине, собираясь спросить, в чем дело.

Но она меня не слышала. Марина, затаив дыхание, напряженно смотрела мимо танцующих ребят прямо на входную дверь квартиры…

Я вздрогнул от неожиданности и удивленно повернул голову к Марине, собираясь спросить, в чем дело.

Но она меня не слышала. Марина, затаив дыхание, напряженно смотрела мимо танцующих ребят прямо на входную дверь квартиры…

Там стояла Лена, а за ней, как-то пришибленно, стоял её бывший и теперь, понятно, уже настоящий парень — или кто он там — Аслан.

Бах — и сердце остановилось.

Будто в груди лопнула туго натянутая пружина. Я снова видел эти глаза — огромные, темные, до боли знакомые. И они снова, как два сверхмощных магнита, неумолимо тянули меня к себе. В эту секунду исчезло всё: оглушительный грохот музыки из колонок «Юпитера», душный полумрак комнаты, раздвинутый стол-книга, лица пьяных одноклассников... Нас не было здесь. Не было этой квартиры. Был только я, она и ледяная пустота между нами.

И лишь где-то на самой периферии угасающего сознания пульсировала острая, отрезвляющая боль в руке. Марина. Её тонкие пальцы мертвой хваткой вцепились в мою руку, буквально пронзая ногтями в кожу. Это был мой единственный якорь в ускользающей реальности.

Бах — сердце судорожно дернулось, забилось снова, и весь мир с шумом вернулся на свое место.

Лена тоже на секунду замерла на пороге, но быстро пришла в себя. На её лице появилось то самое упрямое, гордое выражение, которое я так хорошо помнил. Она уверенно, прошла в глубь комнаты к столу. Нашла глазами единственное свободное место на продавленном диване и села туда, подчеркнуто не заботясь о том, поместится ли где-то рядом её спутник.

Аслан вошел следом. Он выглядел пришибленным и нелепым Он явно чувствовал себя здесь чужаком,и как то по собачьи преданно сморел на Лену, топчась у косяка, переводя растерянный взгляд с Лены на меня.

Катя, поймав повисшую в комнате тяжелую, звенящую паузу, виновато посмотрела на меня своими глазами и поспешно поднялась навстречу вошедшим, пытаясь сгладить неловкость.

Руслан, уже знатно окосевший от домашней наливки, тупо смотрел на Катю пытаясь как бы сказать. Ну помоги . В его затуманенном алкоголем мозгу явно со скрипом крутились шестеренки, пытаясь сообразить, как реагировать на эту внезапную встречу бывших влюбленных.

Я медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, повернул лицо к Марине.

Она смотрела на меня в упор. В её темных глазах застыл немой, колючий вопрос: «Это она? Та самая Лена?» На её красивом, чуть смуглом лице бледность проступила так отчетливо, что её невозможно было скрыть даже под мягкими тенями полумрака. Её гордость сейчас была ранена не меньше моей.

Я едва заметно кивнул. Да. Это она.

— Ты хочешь с ней поговорить? — тихо, одними губами спросила Марина. В её голосе не было злости — только странное, взрослое понимание и затаенная тревога.

Я покачал головой.

Вся хмельная легкость, вся вишневая сладость домашней наливки исчезли из моей головы мгновенно. Будто их и не было никогда. Отрезвление вышло жестким, ледяным и чистым — так набежавшая океанская волна слизывает с берега хрупкий песчаный домик, оставляя после себя только мокрый песок.

— Уходим, — спокойно и тихо сказал я Марине.

На её лице мгновенно отразилось колоссальное, глубокое облегчение. Плечи под костюмом опустились, а хватка моей руки наконец ослабла. Она коротко, согласно кивнула.

— Едем ко мне, — так же тихо, но удивительно твердо и успокаивающе произнесла она, заглядывая мне в глаза.

Я молча кивнул в ответ.

Мы начали пробираться к выходу через полный людьми зал. Я двигался спокойно, но внутри всё было натянуто, . Я буквально кожей, каждой клеточкой на спине чувствовал тяжелый, жгучий взгляд Лены, который провожал меня до самых дверей. Возле вешалки я перехватил растерянного Руслана, коротко и крепко хлопнул его по плечу в знак прощания, а затем наклонился к Кате и мягко поцеловал её в щеку. Она посмотрела на меня с тихой, понимающей грустью.

Марина быстро взяла свою сумочку, и мы выскочили на улицу, вырываясь из душной, пропахшей табаком квартиры на свежую прохладу сентябрьского вечера.

— Она... — тихо начала Марина, заглядывая мне в глаза и пытаясь подобрать слова.

Но договорить она не успела.

Тяжелая, деревянная входная дверь подъезда за нашими спинами с грохотом распахнулась, глухо ударившись о бетонную стену. Из темного проема на слабо освещенную улицу вихрем выскочила Лена. Её вролосы слегка растрепался, а в глазах горел отчаянный, лихорадочный огонь.

— Стой, Пахомов! — звонко, на весь двор выкрикнула она, тяжело дыша. — Теперь-то ты от меня не убежишь! Ты все-таки поговоришь со мной!

И в ту же секунду пальцы Марины снова мертвой, стальной хваткой впились мне в ладонь. Она сделала едва заметный шаг вперед, закрывая меня своим плечом, словно пытаясь защитить.

Марина смотрела на Лену, не отпуская мою руку. Но я мягко высвободил ладонь и сделал полшага вперёд — сам. Не дело прятаться за девушку.

Подожди меня хорошо я ласково улыбнулся ей ,я видел что ей сеййчас особенно тяжело

Она отошла только на 10 шагов не ббольше

.

— Поговорим, — спокойно сказал я. — Раз ты так хочешь.

Лена тяжело дышала. Стояла в круге тусклого фонарного света, растрёпанная, и смотрела на меня так, будто год копила этот взгляд.

— Хочу, — выдохнула она. И тут же, без перехода: — Ты вообще понимаешь, что ты со мной сделал? она гооврила громко и ей было все равно

— Не понимаю, — ровно ответил я. — Объясни.

— Не понимаешь, — горько усмехнулась она. — Ну конечно. Ты исчез, Пахомов. Первый раз — на Енисей, на всё лето. Я ждала. Ты вернулся — на два месяца. Два месяца, слышишь? А потом снова исчез. На целый год. И я опять ждала. Как дура.

Я молчал. Возразить было нечего. Всё так и было.

— Письма твои я читала, — продолжала она тише. — «Спецшкола, спортивный интернат, всё хорошо». Складно. Только знаешь, как это выглядело со стороны? Парня посреди ночи увозят со двора какие-то люди в штатском. Он пропадает на год. И пишет аккуратные письма, будто под диктовку. А по району уже шепчутся, что Пахомова взяли за валюту. Что сидит.

— И ты поверила, — сказал я. Не вопрос. Утверждение.

— А что мне было думать? — она вскинула голову. — Я не дура, Игорь.Этот твой дядя Серёжа во дворе. Корочки. Твоё исчезновение. Письма из-под Москвы. Мама твердила: забудь, он тебе не пара, он бандит, ты себе жизнь сломаешь. И я… — она запнулась. — Я не сразу. Я долго не верила. А потом просто устала боротся в одиночку. Знаешь, как легко из белого сделать чёрное, когда тебе каждый день капают на мозги, а человека рядом нет и спросить не у кого?

Вот тут она была права. Из белого сделать чёрное — дело пары месяцев. Особенно когда тебе семнадцать, мать давит, а тот, кого ты любишь, молчит за тысячу километров.

— И ты сошлась с Асланом, — сказал я.

Она дёрнулась, будто я ударил.

— Сошлась, — тихо. — Назло. Себе назло, не тебе. Чтобы жить, понимаешь? Чтобы не сидеть и не ждать привидение. Аслан хороший. Верный. На руках носит. — Она усмехнулась, и в усмешке было больше боли, чем злости. — Только знаешь, что я поняла? Что я с ним делаю?