Но говорить это было нельзя.

— Лиль, — сказал я осторожно. — Можно я скажу тебе кое-что честное?

— Можно.

— Нельзя потерять то, что тебе не принадлежит. Понимаешь? Я не твой и ты не моя — не в том смысле, что мы чужие. А в том, что мы оба сами по себе. И это не плохо. Это — честно.

Молчание.

— Это… холодно, — сказала она наконец. Не обиженно — просто констатация.

— Да, — согласился я. — Но лучше холодная правда, чем тёплая ложь. Ложь всегда дороже обходится.

— Ты говоришь как старик.

— Иногда чувствую себя стариком.

— Тебе пятнадцать лет.

— Знаю. Это странно.

Она помолчала. Я слышал, как она дышит — ровно, обдумывает.

— Значит, ты не уйдёшь просто потому, что я боюсь? — спросила она.

— Нет.

— А уйдёшь потому, что так решишь сам?

— Не знаю, Лиль. Никто не знает.

— Это нечестно.

— Это жизнь. Она вообще нечестная.

Снова молчание. Потом она вдруг спросила — неожиданно, совсем другим тоном, лёгким:

— А о чём ещё думал?

Я засмеялся — неожиданно для себя.

— О джинсах. У меня брюки со стрелкой. Это невыносимо.

— Стрелка — это да, — согласилась она серьёзно. — Это надо исправлять.

— Работаю над этим.

— Ну и хорошо, — сказала она тихо. И в голосе было что-то такое — примирение. Не с ситуацией, а с тем, что ситуация именно такая и другой не будет.

Мы попрощались. Я повесил трубку и некоторое время сидел, глядя в стену.

Она взрослела прямо на глазах. Не резко — по чуть-чуть, с каждым разговором. Училась слышать неудобные ответы и не убегать от них. Это было хорошее качество. Редкое.

Жаль, что оно обычно достаётся людям через боль.

Я встал, подошёл к окну. За стеклом Хабаровск тихо засыпал под снегом. Фонари, панельки, чья-то одинокая фигура на остановке.

Обычный вечер. Обычная жизнь.

В отношениях всегда так — подъём и спуск, подъём и спуск. Сейчас был подъём. Маленький, осторожный, но настоящий.

Я сел за учебник. Джинсы подождут до зарплаты. Английский — нет.

Раз-два. Поставил.

Твою мать, «олень» — это действительно мягко сказано. Моё послезнание в такие моменты работает как тсарый компьбтер глючит и ни черта не помогает. Обидно до зубовного скрежета. Внутри малой снова сжался в комок, а мне хочется встряхнуть его и вдолбить: «Привыкай, парень. Это жизнь. Тебе ещё не раз будут втыкать ножи в спину, причём те, от кого ты этого меньше всего ждёшь».

Неделя пронеслась марафоном: работа в цеху до седьмого пота, тренировки до искр из глаз, уроки — будь они неладны. ЛИЛЯ .Вот Лиля то и была главным нокаутом. От него да же я циник в себя приходил и весь измазался. Ладно я но Малой. Игорь его жалко. Но все порядку

Все началось с учебы . Я не стал отличником. Но меня теперь вызывают почти на каждом предмете — учителя решили проверить, что за перерождение случилось с Пахомовым.

Советская школа. О ней принято говорить с придыханием — лучшее образование в мире, строгость, дисциплина, фундаментальность. Я сам так думал. Когда-то. Теперь я сижу внутри этой системы и вижу её без ретуши. Да, были сильные учителя. Но система держалась не на них. Система держалась на страхе, на иерархии и на полном отсутствии какой-либо обратной связи. Учитель всегда прав. Ученик всегда виноват. Это не образование. Это дрессура.

И вот — физика.

Вызов к доске. Я оттарабанил ответ чётко, по теме, без лишнего. Физик, не глядя на меня, буркнул: — Садись, три.

Я уже повернулся — и остановился. Развернулся. — Можно узнать, почему три?

Он не слышал. Сидел, смотрел в окно. Просто влепил привычный трояк по инерции. Пахомов — значит три. Зачем слушать? Он медленно повернул голову. Глаза красные. Лицо опухшее. В воздухе — характерный шлейф вчерашнего. Дичайший перепой. Он меня вообще не воспринимал как источник звука.

И вот тут меня накрыло. Не злость даже — понимание. Я учу эту физику. Сижу вечерами, после тренировки, после цеха, с гудящей головой, и долблю формулы, которые мне не нужны. Не нужны от слова «совсем» — ни в той жизни, ни в этой. Единственная причина, по которой я это делаю — аттестат. Бумажка, которая откроет следующую дверь. Это сделка. Я выполняю свою часть. А мне в ответ — трояк от человека, которого интересует только одно: дожить до конца урока.

Советская школа умела одно — сортировать людей по «удобности». Удобный ученик: сидит тихо, не задаёт вопросов, принимает любую оценку с опущенной головой. Такого учитель любит. Такому ставят четвёрки — не за знания, а за покладистость. Неудобный: задаёт вопросы, смотрит в глаза, требует объяснений. Скандалит Такому ставят пятерки — не за незнание, а за характер.Но я ни тот и ни тот я выполгяю минимум что требует система

Я был удобным. Всегда. И именно поэтому у меня в аттестате была куча троек —не значит что я был рпав сам все запорол.Но всем было до лампочки, Это называлось «воспитание». На деле это называлось — «знай своё место». Я знал своё место. НО Сейчас — нет.

Мой вопрос заставил его глаза забегать. Он взял себя в руки и начал наливаться праведным гневом. Лучшая защита — нападение. Старая схема. — Хочешь, чтобы я тебя поспрашивал по теме? — он ухмыльнулся, обводя класс взглядом. — Физику на «пять» знает только бог, на «четыре» — я, а ты…

Класс услужливо заулыбался. Вот оно. Тридцать человек — и никто не рыпнется. Не потому что согласны. А потому что каждый понимает: рыпнешься — следующим будешь ты. Советская школа отлично обучала одному навыку — не высовываться. Остальное было опционально.

Внутри закипело. Не горячо — холодно. Именно так закипает злость, когда её не выпускаешь сразу. Малой внутри орал от ужаса: «Что ты делаешь?! Он тебя завалит!» Завалит. Может. Советский учитель мог завалить кого угодно и никому не объяснять почему. Апелляций не существовало. Жалоб не принимали. Родители, которые приходили разбираться, получали в ответ улыбку и замечание в дневник. Система была закрытой, как банка с крышкой. Именно поэтому её надо было вскрывать изнутри.

— Может быть, среди своих друзей вы и не знаете физику на пять, — сказал я спокойно, почти шёпотом.

В классе мгновенно стало тихо. — Но я не помню, чтобы в школе оценки выставлялись на основе личных проблем учителя. Я ответил на все вопросы по теме. Аргументируйте оценку.

Физик замер. Красные пятна пошли по шее. Он не ожидал этого. Никто никогда не говорил ему так. Не потому что боялись — просто не умели. Система обучала молчать, а не формулировать. — Ты как со мной разговариваешь?! — Аргументированно. — Вон с урока! В кабинет к директору! Живо!

Я не шелохнулся. Спокойно растянул губы в улыбку. — Ну, если идти — то вместе, — сказал я, глядя ему в расширенные зрачки.

Наша директриса алкоголь за версту чует. Если он сейчас зайдет она его вычислит.

Тишина стала абсолютной. Физик застыл. Вот она — точка, в которой советская система давала сбой. Она работала только пока все молчат. Стоило одному человеку назвать вещи своими именами — и механизм клинило. Потому что защищаться было нечем. Аргументов не было. Была только власть — а власть без аргументов выглядит ровно так, как выглядел сейчас этот человек: с трясущимся подбородком и красными пятнами на шее.

— У меня… у меня урок. —выдавливает он

У меня тоже. Идём? Или всё-таки вспомним про физику и справедливость?- я спокоен и именно это его клинит еще больше ,

хотя - тяну я и развернувшись иду к парте

Я начал медленно собирать вещи. Закинул тетрадь в портфель. Застегнул замки. Встал.

— Пахомов, ты куда?! — учител физик завис оканчательно егт мозги с похмелья явно застыли

- Решил, что вы правы. Зайду к директору. Обсудим методы оценки и ваше… самочувствие.

Он был алкоголиком. Но не дураком. Понимал, что если я дойду до кабинета — его «плохое самочувствие» выйдет совсем другими последствиями.

— Сядь, Пахомов. Четыре. Извини… я действительно неважно себя чувствую. Отвлёкся.