Я кивнул и сел. В журнале появилась четвёрка, выведенная дрожащей рукой.

Я нажил ещё одного врага. Хрен с ним. Но думал я не об этом. Я думал о том, сколько людей прошли через эту школу и вышли убеждёнными в одном: спорить бесполезно, система всегда победит, лучше молчать. Это не образование давало такое убеждение. Это именно школа — как институт подавления.

Лучшее образование в мире. Ага. Математика — да, сильная. Физика, химия — программа серьёзная. Но всё это работало вопреки системе, а не благодаря ей. Работало там, где попадался нормальный учитель. Который объяснял, а не давил. Который видел в ученике человека, а не функцию с фамилией в журнале. Таких было мало. Остальные — вот это. С перепоя. С тянучкой в голосе. С четвёркой, выведенной дрожащей рукой — не потому что заслужил, а потому что испугался.

Самое печальное не это. Самое печальное — что большинство одноклассников в тот момент смотрели на меня не с уважением. В их глазах читался страх и скрытая неприязнь. Для них я был тем, кто нарушил привычный порядок вещей. Тем, из-за кого физик теперь может сорваться на них. Свобода одного всегда пугает тех, кто привык к цепям.Взгляд Ленки удивленный и заинтересованный и слабая улыбка.

Не хрен смотреть и улыбаться, Своему сыну кавазких гор улыбайся. Я зло посмотрел на нее

И чего я нее въелся?

После уроков — тренировка. Тренер переставил меня во взрослую группу. Начало в три. Это уже не детские попрыгушки. Взрослая группа — люди, которые занимаются серьёзно. Тело у них поставленное, реакция отработанная. Они не злые — просто когда бьют, в ушах звенит. И это не метафора.

Первые двадцать минут я держался. Потом начался спарринг. Партнёр попался невысокий, плотный, с таким видом, будто он родился в зале. Он меня не уничтожал — работал аккуратно. Но каждый его удар был уроком: вот здесь ты открылся, вот здесь не ушёл, вот здесь был на секунду медленнее. Секунда в таком деле — это много.

После тренировки я выполз из зала как отбивная. Сил учиться — ноль. Сил думать — минус десять. Но это было хорошо. Именно так — до полного опустошения. Когда тело выключается — голова наконец перестаёт гудеть.

На улице было уже темно. Хабаровск в декабре темнеет рано — в четыре, и потом уже всерьёз, без полутонов. Фонари горели через один. Снег скрипел под ногами. Я шёл мимо кинотеатра «Восход» и думал о том, что завтра надо всё-таки сесть за химию — там уже критично.

И тут увидел. У стены стоял лоб — явно старшеклассник, широкий в плечах, шапка набекрень. Перед ним — трое пацанов. Совсем малые, класс третий. Один лез в карман пальто. Второй смотрел в снег. Третий тихо плакал.

Деньги вымогает. Я остановился.

В той, прошлой жизни я десятилетиями выбивал из себя этого «терпилу» — того, кто проходит мимо, лишь бы чего не вышло. Говорил себе: не моё дело, сами разберутся, у меня своих проблем хватает. Проходил. И потом помнил. Не долго. Не мучительно. Просто иногда всплывало — вот тот мальчик у магазина, вот та женщина в автобусе. Всплывало и уходило. Это самое поганое — когда даже совесть работает вполсилы.

Сейчас я развернулся.

Реакция у него была заторможенная — привык, что никто не вмешивается. Пока в его глазах мелькнуло изумление, я уже вложил весь вес в удар справа. Глухой звук. Он сел на задницу, хватаясь за челюсть.

— Деньги верни. — Конец тебе, Пахомов… — выдавил он.

Знает меня. Значит, местный. — Мой брат Лом тебя закопает!

Я не дал ему встать. Ещё раз — жёстко, в нос. Кровь на снег. Он вытащил скомканные рубли. Я забрал деньги и повернулся к малым. Они стояли как соляные столбы.

— Дяденька, тут рубль не наш… — На мороженое, пацаны. От дяди Пахомова.

Лоб поднялся на четвереньки, сплюнул красным на снег. — Буду ждать. Приходи с Ломом.

Я повернулся и пошёл домой.

На душе было мутно. Не потому что сделал что-то не то. А потому что понимал: теперь придёт Лом. Или не Лом — кто-то другой. Вмешался — значит, теперь ты часть истории. Хочешь этого или нет.

Можно было пройти мимо. Проблем было бы меньше. Именно так я и жил раньше — «моя хата с краю». И жил, в общем, спокойно. Только вот эти три пацана — они бы шли домой без денег и с тем ощущением, которое потом очень долго не уходит. Когда тебя обидели — а взрослые прошли мимо.

Это не про деньги. Это про то, как устроен мир. Я знал это ощущение. Сам через него прошёл. Лом придёт — разберёмся. Сейчас — домой. Химия не сдастся сама.

Возле подъезда стояла «Волга». Чёрная, лаковая. В этом сером дворе с тополями в инее она смотрелась как инородное тело. В восемьдесят пятом «Волги» не покупали — их распределяли. За заслуги перед системой. Это был знак: к нам пришли люди с властью.

Я остановился у подъезда и посмотрел на машину. Потом на окна нашей квартиры — свет горел. Потом снова на машину. Сегодня явно неудачный день для химии. Я поднялся и открыл дверь.

На душе было мутно. Не потому, что сделал что-то не то. А потому, что понимал: теперь придёт Лом. Или не Лом — кто-то другой. Вмешался — значит, теперь ты часть истории. Хочешь этого или нет. И да, разборки будут. И не потому, что страшно — просто нет времени на эту игру в индейцев.

Можно было пройти мимо. Проблем было бы меньше. Именно так я и жил раньше — «моя хата с краю». И жил, в общем, спокойно. Только вот эти три пацана — они бы шли домой без денег и с тем ощущением, которое потом очень долго не уходит. Когда тебя обидели — а взрослые прошли мимо.

Это не про деньги. Это про то, как устроен мир. Я знал это ощущение. Сам через него прошёл. Лом придёт — разберёмся. Сейчас — домой. Химия не сдастся сама.

Возле подъезда стояла «Волга». Чёрная, лаковая. В этом сером дворе с тополями в инее она смотрелась как инородное тело. В восемьдесят пятом «Волги» не покупали — их распределяли. За заслуги перед системой. Это был знак: к нам пришли люди с властью.

Я остановился у подъезда и посмотрел на машину. Потом на окна нашей квартиры — свет горел. Потом снова на машину. Сегодня явно неудачный день для химии.

Я поднялся и открыл дверь.

Мать и бабушка стояли у стены — обе бледные, обе молчат. Та особая бледность, которая бывает, когда в дом зашли люди, которых ты боишься.

Посреди комнаты на стуле сидела Лиля. Зарёванная, голова в плечи, взгляд в пол. Рядом с ней — её отец, Сергей Петрович. И рядом — ещё один. Сергей. Дядя Лили. КГБ. Я его помнил с её дня рождения. Ну ясно — через него и вычислили, где живу.

Сердце кольнуло. Спалились, что кувыркались на даче. Папа пришёл на разборки. Вот только зачем подключать тяжёлую артиллерию в виде дяди? Если он здесь — значит, хотят уничтожить тихо. Без протокола.

— Здравствуйте, — сказал я.

Петрович подорвался со стула. Кулаки сжаты, лицо багровое.

— Ты что сделал, скотина?! — голос сорвался на визг. — Ей шестнадцать лет! В школе был медосмотр — нам позвонили! Лиля не девочка! И она сказала, что это ты!

Вот это да. Я даже растерялся.

Мать прижала руку к сердцу. Бабушка пошатнулась, схватилась за косяк. На меня смотрели как на приговорённого. Внутри на секунду вспыхнула паника — та самая, подростковая, пахомовская.

Семьдесят шесть лет жизни дают одно бесценное умение: в момент, когда всё летит в пропасть, не лететь вместе с ним. Остановиться. Смотреть. Думать.

Я посмотрел на Лилю. Она не поднимала глаз. Руки сложены на коленях. Плечи опущены. Человек, который говорит правду и защищает свою честь, так не сидит. Человек, который врёт и ждёт, когда его раскроют, — сидит именно так.

Я не был первым. Это я знал точно. Значит, я — громоотвод. Удобный Пахомов. На него свалить — и концы в воду.

Значит, всё серьёзно. Но почему пришли сюда, а не в милицию? Хотят закрыть по-тихому?

— Это статья, — сказал дядя Сергей. Тихо. Почти вежливо. От этого было ещё страшнее. — Ты понимаешь, щегол, что ты наделал? Это срок.