Я не хотел, чтобы Лисёнок видела меня и связывала с разразившимся скандалом. Я поговорю с ней дома, в спокойной обстановке, и обязательно скажу, что она молодец.

В конце концов, именно ради этого мы с Серёгой и парнями и делаем всё это — чтобы никто и никогда не смел прикоснуться к ней без её разрешения.

Катя не выходила у меня из головы вторую неделю.

Я и сам не понимал, зачем снова спрятался за легенду. Сидел, вываливал ей всю подноготную — про Лену, про Алиску, про свой страх, — и умолчал ровно об одном. О деньгах.

Хотя ответ был очевидный, просто признавать его не хотелось.

Я не хотел, чтобы она меня оценила за бабки.

Через кадровую службу я нашёл её без труда: ей предложили место в московском офисе одной из наших структур — не в головном, разумеется, а в тихой конторе, где работа не пыльная и график позволяет доучиться.

Себе я объяснил это просто: девочка толковая, четвертый курс.

Кого я обманывал.

Мне хотелось её увидеть. Вот и всё.

Хотелось ещё раз получить то, чего у меня не было последние годы. Разговор, в котором тебя не взвешивают.

Женщины после Лены у меня, чего греха таить, были. Только каждый раз, где-то на третьем свидании, включалось одно и то же: я ловил на себя взгляды, что меня считают. Сколько выложил за ужин, какая машина , что за дом,

Может, они и не были меркантильными, все до одной. Может, кто-то тянулся ко мне по-человечески. Проверить я всё равно не мог, а ждать подвоха уже привык. Это как ржавчина: сначала не видно, а потом отваливается днище.

И сколько я себя ни спрашивал, зачем меня понесло тогда в Хабаровск, честного ответа не находил. Придумывал красивое: старая любовь, второй шанс, судьба свела.

А там всё было проще. Мне нужен был человек, о котором я точно знаю, что он не считает.

Марину я помнил девчонкой без всякого расчёта в глазах. Вот за этой девчонкой я и полетел через семь тысяч километров.

Только девчонки той давно не было. Одиннадцать лет прошло, и она за это время научилась считать не хуже меня. Жизнь научила.

А я и не заметил

…Мы наконец-то поехали с Алиской в зоопарк.

Выслушав очередное ворчание Марьи Ивановны, я объявил дочке, что сегодня у нас День Великого Нехочухи, а значит, ничего полезного мы не делаем. Только лопаем пирожные, мороженое и пьём газировку.

Этот праздник придумала Лена, когда Алиске было четыре. И вот уже три года я объявлял его один, без неё. Каждый раз от этой мысли становилось тоскливо.

Мы бродили по аллеям, и дочка гордо сверялась с большой книжкой про животных на французском — той самой, которую Лена купила ещё в девяносто третьем, заранее сказав, что это для нашей Алиски.

Дочь с самым серьёзным видом ткнула пальцем в жирафа и, сверившись с яркой иллюстрацией, старательно выговорила:

— Girafe! Пап, смотри, прямо как в нашей книжке!

— Один в один, — улыбнулся я, вытирая ей салфеткой измазанную мороженым щёку. — Мама сказала бы, что у тебя безупречное произношение.

Алиска задрала голову, разглядывая длинную шею животного, а я на секунду прикрыл глаза, ловя тёплое осеннее солнце.

Лена ушла, но оставила после себя столько невидимых нитей, что иногда казалось, будто она всё ещё где-то рядом. В этой потёртой книжке. В изгибе Алискиных бровей. В её привычке смешно морщить нос, когда она чему-то искренне удивляется.

— Пап, а День Нехочухи включает в себя сахарную вату? — Дочка хитро прищурилась, переводя взгляд с жирафа на пёстрый лоток со сладостями. — Такую огромную. Как розовое облако.

— Сегодня День Нехочухи включает абсолютно всё, что ты пожелаешь.

Я взял её маленькую, липкую от растаявшего пломбира ладошку.

Мы шли по аллее под шум детского смеха и крики птиц. Я смотрел на свою взрослеющую малышку и впервые за долгое время чувствовал, как жгучая боль медленно уступает место тихой благодарности.

За то, что мы есть друг у друга.

Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда я целился в тире по мишени. Шарик ушёл в молоко — и на плюшевого медведя, обещанного дочери, можно было больше не рассчитывать.

— Да! — рявкнул я в трубку.

— Игорь, горим. — Голос у Аркаши был такой, будто он только что пробежал квартал. — Переговоры встали колом.

— Аркаш, мы же всё вчера проговорили. Моего участия там не требуется.

— В том-то и дело, что требуется. Тут такая девка нарисовалась, что я...

— Какая девка?

— Внучка хозяина. — Он тяжело выдохнул. — Мы её сначала за помощницу приняли. За переводчицу. А она, оказывается, всё и ведёт. Дед сидит, кивает и молчит, а разговаривает она.

— И?

— И она нас за два часа по цифрам разобрала до костей. Ткнула в такие места в нашем же предложении, о которых я сам сегодня утром узнал. Игорёк, ей лет двадцать пять, а она сидит и спокойно, вежливо снимает с нас шкуру. Дед на неё смотрит и улыбается, доволен, как слон.

— Дальше.

— А дальше самое весёлое. Мать у неё русская. Она по-русски всё понимает, я по глазам вижу: реагирует раньше перевода. Но говорит принципиально только по-французски.

Я усмехнулся.

Умная девочка. Очень умная.

Классический приём, и работает он безотказно. Пока переводчик тянет фразу, у тебя есть двадцать лишних секунд на каждое предложение собеседника. Двадцать секунд, чтобы взвесить, посчитать и приготовить ответ. За три часа переговоров набегает лишний час форы.

А заодно ты слышишь всё, что противоположная сторона говорит между собой, будучи уверенной, что её не понимают.

— Аркаш. — Я перехватил трубку поудобнее. — Скажи честно. Вы при ней по-русски ничего лишнего не сказали?

Пауза.

Долгая такая пауза.

— Ну... — наконец выдавил Аркадий. — Я, кажется, назвал деда старым скупердяем.

— Ещё?

— И сказал Петру Васильевичу, что если они упрутся, мы найдём обход через Бельгию.

Я закрыл глаза.

Замечательно. Просто прекрасно. Мы выложили им свой запасной вариант, а они сидели и вежливо кивали.

— Игорь, ты приедешь? — В голосе Аркаши прорезалась откровенная мольба. — Тут нужен человек, который считает как она. Я так не умею, я по-другому работать привык.

Я посмотрел вниз.

Алиска стояла рядом, задрав голову, и внимательно за мной наблюдала. В одной руке недоеденное мороженое, в другой — книжка про животных. И на её мордашке уже проступало понимание.

За девять лет она отлично выучила, чем заканчиваются такие звонки.

— Пап, ты уезжаешь? — тихо спросила она.

— Аркадий, — сказал я в трубку. — Слушай внимательно. Объявите перерыв до завтрашнего утра. Скажите — форс-мажор, что угодно. Извинитесь, пригласите их поужинать за наш счёт в хорошее место.

— Игорь, они улетают через...

— До завтра, Аркаш. — Я говорил спокойно и медленно. — Ничего у нас за ночь не сгорит. А если сгорит, значит, сделка была гнилая, и слава богу, что мы её не подписали.

— Не выйдет! Надо сегодня!

— Аркадий. Мы с Алисой в зоопарке.

— Да Серёга уже выехал! — не сдавался он. — Делов-то на два часа, Игорёк. Быстро всё закроем, и идите потом в свой зоопарк. Он до восьми работает, а сейчас двенадцать!

Я нажал отбой.

Постоял секунду.

И посмотрел на дочь.

— Лисёнок. Извини. Дела. — Я присел перед ней на корточки. — Но я обещаю: мы всё быстро сделаем и вернёмся. Честное слово.

Алиса посмотрела на меня.

И у меня по спине пробежал холодок.

Иногда мне кажется, что через глаза моей дочери на меня смотрит моя жена. Столько в этих глазах ума и такой оценки, что становится по-настоящему не по себе.

Чёрт. Похоже, мне надо к психологу.

— Хорошо. Поехали, — спокойно сказала Алиса.

Никаких слёз. Никакого «ну па-ап». Ни одной попытки уговорить.

Она повернулась, бросила недоеденное мороженое в урну и пошла к выходу.

Спина ровная. Тёмный хвост покачивается в такт её лёгкой, но такой уверенной походке.