Девять лет.

— Алис... — позвал я.

Надо ли говорить, что в офис я вошёл злой как чёрт. Оставил Алису в своём кабинете, попросил секретаршу за ней приглядеть и быстро прошёл к себе переодеться.

Хотел сменить рубашку и пиджак — и с досадой выругался: пиджак оказался синим, а брюки серыми. Ладно, чёрт с ним. Пошёл так, в одном свитере.

Я вошел в переговорную, сел рядом с Аркашей и сразу придвинул к себе бумаги. Пока изучал документы и стенограмму предыдущей встречи, даже не заметил, как вошли наши оппоненты.

— О, я смотрю, у нас новый человек на переговорах, — сказал кто-то по-французски.

Я поднял голову.

Девушка лет двадцати пяти. Ну что сказать — пожалуй, красивая. Нос, конечно, крупноват, но во Франции таких большинство, признанных красавиц там ещё поискать. Волосы русые, но никаких славянских черт в лице я не увидел. Зато фигура — загляденье, чем редкая француженка может похвастаться.

Она окинула меня быстрым взглядом: свитер, отсутствие галстука, папка в руках.

— Pardonnez-moi, mademoiselle, j'étais distrait. Je vous prie de m'excuser, — произнес я на французском, поднимаясь с места.

(«Извините, мадемуазель, я отвлекся. Прошу прощения»).

она усмехнулась

— Je suppose qu'on vous a appelé pour éteindre l'incendie? («Я так понимаю, вас вызвали, чтобы тушить пожар?») — с легкой иронией спросила она, тонко намекая на то, что переговоры окончательно уперлись в стену взаимонепонимания.

— Eh bien, quelqu'un doit faire le sale boulot pendant que les autres s'amusent, («Ну, кто-то же должен делать грязную работу, пока кто-то развлекается») — ответил я.

Чёрт, а ведь я подтормаживаю. Года три толком не разговаривал по-французски, практики никакой. Хотя в своё время выучил основательно: с начала девяностых Лена была буквально влюблена во Францию, а французы, как известно, терпеть не могут говорить по-английски. Мы тогда часто колесили по Провансу, отыскивая уютные городки, а однажды прожили там три месяца подряд. Погружение в языковую среду было абсолютным.

— Что вы имеете в виду? — Она чуть нахмурилась.

— Я имею в виду, что вместо того чтобы в единственный выходной гулять с дочерью в зоопарке, мне пришлось всё бросить и приехать сюда. А я очень не люблю, когда ломают мои планы.

Эту фразу я намеренно произнёс по-русски. Для Аркаши — чтобы он в полной мере ощутил глубину моего восторга.

Патрисия приподняла бровь.

— Почему вы перешли на русский? У вас неплохой французский.

Переводчик ещё только открывал рот.

Ну вот и всё, мадемуазель. Две секунды — и вы сами себя сдали.

— По той же причине, по которой вы не хотите говорить по-русски, — я равнодушно пожал плечами. — Хотите, перейдем на английский и уравняем шансы?

Она смутилась ровно на мгновение — поняла, что маленькую хитрость раскусили. Потом собралась и сдержанно ответила по-французски:

— Хорошо. Давайте приступим к делу.

Ну что сказать. Считать она умела, в предмете разбиралась глубоко.

Но меня не отпускало липкое ощущение неправильности. В каждом слове, в каждом взгляде сквозило едва прикрытое пренебрежение к нашей способности вести серьёзный бизнес. Для неё мы оставались дикарями, которым случайно достались огромные ресурсы. При этом в ключевых моментах она постоянно оборачивалась к своему спутнику — седому породистому французу, который с невозмутимым видом сидел рядом и что-то неспешно помечал в блокноте.

— Давайте будем реалистами, — начала Патрисия, сложив тонкие пальцы. — Ваш завод интересен нам исключительно как логистическая точка. Он позволяет сократить плечо доставки и снизить издержки на перевозку. Мы планируем собирать там свою продукцию.

— А производство?

— Производство, при всём уважении к труду ваших людей, нам не пригодится. — Она сказала это мягко, почти сочувственно. — Оборудование устарело, технологические карты придётся писать заново. Поймите, я не в упрёк. Просто у нас разные стандарты, и это объективная реальность.

— То есть вы делаете нам одолжение, забирая ненужный объект.

— Я бы сказала иначе. Мы не хотим переплачивать за то, что всё равно придётся строить с нуля. — Она чуть развела руками. — Культура производства не создаётся за год, месье Пахомов. И даже за десять. Это вопрос поколений. У нас на фабрике в Лионе третье поколение мастеров. Третье. Я не говорю, что здесь это невозможно. Я говорю, что этого пока нет.

Вот тут во мне и начала подниматься глухая злость.

Потому что она не сказала ничего оскорбительного. Ни единого слова. Была безупречно вежлива, доброжелательна и даже сочувственна — так разговаривают в доме, где случилось несчастье, и все делают вид, что не замечают.

И эта вежливость была хуже любого хамства.

— И людей вам придётся переобучать, — заметил я.

— Всех. Полностью, с нуля. — Она кивнула. — Мы это закладывали в расчёт, когда работали в Польше и Румынии. Первые два года — сплошные потери и брак, потом становится легче. Люди у вас старательные, я отмечаю. Просто их никто никогда не учил работать по стандарту.

— Никто никогда, — повторил я.

— Именно. И это не их вина, а обстоятельства.

Аркаша рядом со мной едва слышно хмыкнул.

Я подался вперёд и положил руки на стол.

— Мадемуазель Патрисия, давайте оставим реверансы. Вы покупаете не стены и не кусок земли.

— А что же?

— Действующее производство с готовой инфраструктурой, подключёнными мощностями и разрешительной документацией. Одно только подключение к сетям на новой площадке заняло бы у вас два года и обошлось дороже, чем весь наш завод целиком. Это первое.

Я загнул палец.

— Второе. Тысяча человек, которые знают этот процесс от и до. Вы говорите, они не умеют работать по стандарту. Так вот, эта необученная тысяча выдаёт сейчас брак в два с половиной процента. Назовите мне ваш показатель по румынской площадке за первый год. Вслух, пожалуйста.

Патрисия молчала.

— Не хотите — назову я. Девять.

Седой господин в углу впервые за встречу перестал писать.

— Третье. Вместе с заводом вы получаете налоговую льготу, привязанную к сохранению рабочих мест. Вы её посчитали, она стоит у вас в модели отдельной строкой. Сложите логистику, кадры, готовые цеха и снижение налоговой нагрузки — и окажется, что вы вытащили джекпот. Так к чему эта комедия с бедным французским инвестором, спасающим отстающий завод?

Я загнул четвёртый палец.

— И последнее. Я, конечно, ни на что не намекаю. Но самый интересный пункт в вашей модели — не логистика и не льготы. Это фонд оплаты труда. Тот самый рабочий, которого, по вашим словам, ещё учить и учить, обходится вам здесь втрое дешевле, чем в Лионе. Инженер — впятеро.

Пауза.

— Вот об этом вы за два часа не сказали ни слова.

Патрисия застыла, а седой господин в углу позволил себе едва заметную одобрительную усмешку.

— Мы всегда исходим из рыночных реалий и объективной оценки рисков, — сдержанно парировала она.

Она старалась держать лицо. Но я уже видел, что удар достиг цели.

— Отлично. — Я хлопнул ладонью по столу. — Тогда начнём с начала и уберём из ваших расчётов графу «реконструкция и запуск с нуля».

Дальше пошла жёсткая математическая рубка.

— Оборудование, — сказал я. — У вас в оценке остаточная стоимость с коэффициентом износа ноль восемь. Откуда цифра?

— Стандартная методика для оборудования старше десяти лет.

— Линия розлива установлена в девяносто четвёртом. Ей четыре года, а не десять. — Я подвинул к ней лист. — Вот акт ввода. Хотите, пересчитаем по вашей же методике?

Патрисия взяла бумагу. Читала долго, дольше, чем требовалось.

— Мы уточним этот пункт.

— Уточните. И заодно вот этот. И вот этот.

Мы разбирали каждую строчку: остаточную стоимость, коэффициенты износа, подъездные пути, разрешительную документацию, подключённые мощности. Патрисия сражалась как львица, но её позиция изначально стояла на одном аргументе: здесь всё плохо, поэтому дёшево. Как только я выбил из-под неё этот фундамент, ей пришлось отступать по всем фронтам.