— Что ж... Французское кино, — наконец вымолвила она с торжествующим видом, явно рассчитывая, что на этот раз застанет меня врасплох.

Я искренне рассмеялся. Опять мимо! Если бы она только знала, насколько наивны её надежды. Французский кинематограф в нашей стране — это не просто отдельный жанр, это целая эпоха. В семидесятых и середине восьмидесятых французские комедии и детективы крутили у нас в кинотеатрах абсолютно постоянно. Это было едва ли не главное окно в Европу для миллионов людей, и за билетами выстраивались километровые очереди.

— Кино? Серьёзно? — я подался чуть вперёд, опершись локтями о стол. — Патриция, вы снова переоцениваете сложность вопроса. В нашей стране над эксцентричными кривляниями вашего Луи де Фюнеса хохотало не одно поколение — от школьников до седых профессоров. «Фантомас», «Жандарм», «Ресторан ансамбля» — эти ленты у нас знали практически наизусть. А по Алену Делону сходила с ума вся женская половина Союза, от старшеклассниц до бабушек у подъезда. Его имя вообще стало нарицательным: если парень был хорош собой, его тут же нарекали «Аленом Делоном».

Патриция чуть озадаченно прищурилась, но в её глазах всё ещё горел нескрываемый азарт.

— Прибавьте сюда Пьера Ришара, Жан-Поля Бельмондо и картины Клода Зиди, — продолжил я, добивая тему. — Так что кино — это снова мимо цели. Попробуйте ещё раз,.

Алиса тем временем тихонько хихикнула, с удивлением наблюдая, как я легко парирую выпады нашей французской гостьи. А я в очередной раз мельком бросил взгляд на часы — стрелка неумолимо приближалась к девяти.

— Хороший ответ, — торжественно выдала она. —Мой ответ .«Они сражались за Родину»и «Белорусский вокзал».

Я аж поперхнулся вином и изумлённо уставился на Патрицию. Чёрт возьми, козыри пошли уже совсем серьезные!

— Что? — она с легкой улыбкой пожала плечами, глядя на мою ошарашенную физиономию. — Помимо русской мамы, у меня ведь есть ещё и русская бабушка. Она всегда плакала, когда смотрела эти фильмы. Ну и я плакала вместе с ней, хотя поначалу очень смутно понимала, почему.

— Два — два, — уважительно произнёс я, слегка приподнимая бокал.

Француженка посмотрела на меня долгим, задумчивым взглядом. На этот раз в её карих глазах не было ни тени прежнего наигранного превосходства — только искреннее уважение и живой интерес.

— Вы меня удивляете, месье Пахомов, — тихо, почти с придыханием вымолвила она. — И, признаться, с каждой минутой всё больше и больше.

— Я стараюсь, — усмехнулся я.

— Что ж, раз мы так глубоко погрузились в тему, то держите следующий раунд, — Патриция чуть подалась вперёд, плавно очертив пальцем ободок своего бокала. — Французское изобразительное искусство. Назовите мне знаменитых французских художников, чьим мастерством вы искренне восхищаетесь.

И вот тут у меня случился настоящий затык.

Музыка — ладно, спасибо бывшей жене и её вечным пластинкам. Кино — спасибо советскому прокату. Но живопись? В живописи я разбирался примерно так же, как в тонкостях балета, то есть на уровне «красиво» и «не очень». Мысли судорожно забегали в голове, а в груди от досады всё сжалось. Проиграть прямо сейчас, на ровном месте, было бы чертовски обидно.

И тут меня буквально осенило.

Чёрт возьми! Ведь у Петра Васильевича, в кабините я от нечего делать разглядывал две огромные картины в массивных золочёных рамах. На одной были размашистые импрессионистские кувшинки, а на второй — какой-то вечерний парижский бульвар.

Я неторопливо сделал глоток вина, выдерживая паузу, и посмотрел Патриции прямо в глаза:

— Ну, если брать импрессионизм, то я всегда был неравнодушен к Клоду Моне и Камилю Писсарро. Их работа со светом и воздухом — это нечто совершенно уникальное.

Патриция на секунду застыла с открытым ртом, явна не ожидая такой глубокой познавательности от человека в обычном свитере, а я мысленно погладил себя по голове. Спасибо Перву Васильевичу и его понтам за бешеные бабки — спас от полного провала!

Но потом она неожиданно громко рассмеялась:

— Вы их знаете только потому, что их копии висят в кабинете у вашего босса!

Она качнула головой, всё ещё улыбаясь:

— Но вы всё равно выиграли. Из русских художников я знаю разве что Айвазовского.

— Хорошо, — я улыбнулся и победно приподнял бокал. — Три — три. И да, Патриция...

Я бросил взгляд на Алису и тут же осёкся. Мой главный ревнивый «арбитр» уже откровенно клевал носом. Сытная картошка фри, плотный шницель и полстакана колы сделали своё дело: дочка сидела, подперев кулачком румяную щёку, и её длинные ресницы слипались. Голова её то и дело бессильно опускалась, после чего Алиска вздрагивала и снова пыталась делать вид, что внимательно следит за нашей беседой.

Это был идеальный, прямо-таки спасительный повод сворачивать нашу культурологическую дуэль. Время поджимало катастрофически: стрелка часов неумолимо приближалась к девяти, а мне ещё нужно было отвезти сонную дочь домой, мчаться на свидание с Катей и по дороге в срочном порядке выцарапать где-то приличный букет цветов.

— Кажется, наш судейский комитет объявляет таймаут, — тихо произнёс я, кивком указывая Патриции на засыпающего ребёнка. — На сегодня с меня интеллектуальных подвигов хватит, иначе мой главный союзник сейчас заснёт прямо в тарелке.

Патриция перевела взгляд на Алису, и её взгляд мгновенно потеплел. От прежней холодности или наигранной стервозности не осталось и следа — в карих глазах проскользнула вполне искренняя, почти женская нежность.

— Оу, бедняжка... — шепотом вымолвила француженка и плавно убрала руку с моего запястья. — Мы совсем замучили её своими спорами. Вы правы, месье Пахомов, на сегодня достаточно. Зовите официантку, пора просить счёт.

Из ресторана мы с Алисой вылетели уже на всех парах. Я нёс дочку на руках, быстро шагая к машине, как вдруг перехватил её совершенно не сонный, а вполне себе бодрый и прищуренный взгляд.

— Папа, поставь меня, — потребовала она.

— Зай, ты же спала? — удивлённо спросил я, опустив её на тротуар.

— Я не спала! — с обидой выпалила Алиска. — Мне не нравится, что она держала тебя за руку. Она мне вообще не нравится!

Я стоял ошарашенный и смотрел на эту маленькую бунтарку.

— Извини, лисёнок, но то, что ты сейчас сделала — это...

Фраза застряла у меня в горле. Мой взгляд упал на уличные часы: они показывали 20:45.

— Так, лисёнок, мне правда надо бежать, — торопливо произнёс я, соображая на ходу.

Алиса тут же снова нахмурилась и с глубоким подозрением скрестила руки на груди: — Опять? ты к ней?

— Нет! Клянусь, не к ней, — быстро замахал я руками, сбиваясь с тона. — Честное слово. И я тебе обязательно всё подробно расскажу — и к кому я, и куда, как только вернусь. Договорились?

Она одарила меня подозрительным взглядом, смерив с ног до головы, и со всей детской серьезностью спросила: — И как я одна попаду домой?

Пятнадцать минут! До встречи с Катей у меня оставалось ровно пятнадцать минут, а на другом конце квартала меня ждала нерешенная задача с цветами, и может личной жизнью, рушащейся прямо на этом тротуаре.

Мысли судорожно метались в голове, но решение пришло мгновенно. Я достал телефон и быстро набрал старый, тысячу раз проверенный контакт.

— Серёга, выручай…

В девять десять я толкнул тяжёлую дверь «Уютного уголка».

В подвальчике пахло молотым кофе, корицей и старым деревом. Горел приглушенный янтарный свет, из динамика вполголоса тянул джаз. Народу почти не было.

Катя сидела у дальнего окна. Свитер цвета топлёного молока, волосы распущены, в руках большая керамическая кружка.

Букет я держал за спиной, как школьник, и последние три шага чувствовал себя полным идиотом.

— Прости. Опоздал.

Я выложил розы на стол — не вручил красиво, а именно выложил, потому что рук не хватало.

Катя подняла глаза.